Одно мучит меня, что на земле так много, много горя и совсем ненужных страданий, и уничтожить их трудно.
Прощайте, я не подписываюсь, надеясь, что вы не узнаете о моей смерти и не получите письма, но если получите, то узнаете хитрую лисичку, вашу непослушную дочь.
Вспомните, к[а]к часто смерть мучила мою жизнь, но теперь я в ее руках и ничего не сделаю, чтоб вырываться.
Мамуся, ты помнишь, к[а]к я бегала по длинной веревке, так к[а]к меня ничем укротить было нельзя, и я рвалась к дикому табуну; я и теперь такая же.
Прощайте, дорогие, прощайте, поймите меня и не вините за те муки, какие я доставила вам»2256.
Второе письмо — к братьям:
«Ну, маленькие каннибальчики, пишу вам. Желаю вам всего лучшего. Иногда вспоминайте свою сестру. По правде сказать, была я хорошая сестра и товарищ, так к[а]к вы доверяли мне больше, чем маме»2257.
Третье послание — к неназванным друзьям:
«Дорогие черти, я уверена, что меня казнят, и потому могу сказать „finita la comedia“, вам же от всей души желаю „жить и веселиться, полной чашей радость пить“.
Последний привет всем моим знакомым. Вот я так и сложила свою буйную головушку»2258.
Анна Распутина, согласно мемуарам Леонтьевой, имела 16 февраля свидание со своим адвокатом. Он принес ей красную розу. «Распутина встретила Александра Александровича (Леонтьева. — Г. К.) молча, совершенно отрешенная от жизни, но роза вывела ее из оцепенения. Она жадно вдыхала в себя нежный аромат и крепко прижала ее к груди. Два опавших лепестка упали ей на руку, точно две капли крови. Она вздрогнула, но сейчас же начала спокойно передавать Александру Александровичу поручения — привет матери, ряд заветов и поручений Н. В. Мешкову и другим друзьям. <...> При воспоминании о матери, которая была далеко <...> на глазах Распутиной блеснули слёзы». Про дочерей она ничего не говорила — вероятно, это было для нее слишком болезненно.
Настал момент прощания. Распутина встала, вплотную подошла к защитнику и крепко поцеловала его, сказав: «Прощайте. <...> Оставьте меня одну, мне надо успокоиться». Она вынула из волос роговую пряжку, служившую заколкой, и отдала адвокату со словами: «Передайте вашей жене на память». Леонтьева носила эту пряжку вплоть до революционных событий 1917 г., после чего отдала ее в Музей революции в Петрограде2259.
Из них до нас дошло только одно послание — дочерям Кате и Наташе. Приведем из него наиболее существенные места:
«Мои дорогие птички!
Ваша мама обнимает и целует вас крепко-крепко. Не забывайте меня. Мне так хочется почувствовать на своей шее ваши маленькие ручки и услышать ваши голоса, зовущие меня таким приятным именем — мама, но мне никак нельзя приехать теперь к вам. Катюшечка, учись, моя дочурка. Научись поскорее писать и читать письменные буквы, чтобы мы с тобой могли переписываться. <...>
Ребятишки вы мои родные! Я так и вижу, как вы скачете по платформе в ожидании поезда, который увез вас от мамы. Будьте веселенькими, добрыми и умными. Я вас очень-очень люблю и ношу ваши образки на шее. Поцелуйте от меня бабушку Сашу и ваших новых знакомых. <...>
Еще раз целую моих ненаглядных детишек. Мама»2261.
* * *
Между тем дело обрело международный размах и затронуло ключевые интересы мировой политики. Уже 21 февраля (8 февраля ст. ст.) крупнейшая итальянская газета «Коррьере делла сера» публикует сообщение своего российского корреспондента А. Альбертини о том, что в Петербурге наряду с другими организаторами предотвращенного террористического акта арестован итальянский журналист Марио Кальвино. Эта ошеломляющая новость была чревата серьезным политическим кризисом.
С 1904 г. итальянская и российская дипломатия совместно работали над подготовкой визита Николая II в Италию. Он был очень важен для обеих сторон. Осенью 1909 г. российский император наконец приедет в Италию, и в ходе его визита в замке Раккониджи под Турином министрами иностранных дел Т. Титтони и А. П. Извольским будет подписано секретное соглашение, фактически означавшее отход Италии от Тройственного союза и ее переориентацию в сторону Антанты.
Сближение с Россией происходило вопреки итальянскому общественному мнению, обличавшему реакционную политику царизма и симпатизировавшему русскому революционному движению. В этой ситуации возможная казнь итальянского
журналиста российскими властями могла разом подорвать все усилия дипломатии.
В итальянской прессе мгновенно стали раздаваться голоса с требованием к итальянскому правительству выступить в защиту соотечественника и добиться от российских властей его помилования. Газета «Аванти» 25 (12) февраля возмущается тем, что «монархическая Италия слишком услужлива по отношению к российскому самодержавию, слишком часто она отрекалась от собственного достоинства, сдавая русских беженцев, слишком часто изменяла славному итальянскому гостеприимству, отправляя на виселицу к тирану спасшихся бунтарей...»2262 В Палате депутатов один из лидеров социалистов Л. Биссолати выступил с депутатским запросом, требуя установить личность Марио Кальвино2263.
Когда до Италии доходит известие о том, что военный суд приговорил Марио Кальвино к смертной казни, которая должна состояться в ближайшие три дня, итальянская общественность мобилизует на его защиту все силы. 27 (14) февраля главе итальянского правительства Джованни Джолитти направляется письмо за подписью сорока известных журналистов с просьбой предпринять самые энергичные меры, которые спасли бы жизнь их коллеге. С подобными же заявлениями выступают Миланский синдикат газетных корреспондентов, Ломбардская и Лигурийская ассоциации журналистов, городской совет Сиены и т.д. 29 (16) февраля в редакции республиканской газеты «Ла Раджоне» состоялось собрание с участием представителей радикальных партий, которые пытаются мобилизовать массы для давления на правительство2264.
Но как минимум три человека в Италии с самого начала были прекрасно осведомлены, кто на самом деле был арестован в Петербурге под именем Марио Кальвино: секретарь министерства сельского хозяйства Гвидо Пардо, секретарь министерства финансов Арриго Риццини и... сам настоящий профессор Марио Кальвино. Пардо мгновенно встретился с Риццини и, обменявшись с ним несколькими словами, убедился, что и тому всё известно. Они сошлись на том, что единственную надежду на спасение их общего друга дает кампания, развернутая в его поддержку2265.
Пардо выбирает следующую линию поведения: он заявляет, что хорошо знает Кальвино и не сомневается в том, что тот не может быть причастен к инкриминируемому ему преступлению. 23 (10) февраля в газете «Ла Вита» он публикует статью, в которой подтверждает, что хорошо известный ему Марио Кальвино — итальянец, а значит, вправе рассчитывать на помощь своего правительства; вмешательство итальянских властей должно быть немедленным и решительным, призывает Пардо2266. 28 (15) февраля он передает в редакцию той же газеты два письма, которые получил от Кальвино незадолго до террористического акта в Петербурге. В письме от 15 февраля тот сообщает, что собирается уехать в Берлин, и добавляет: «...Подробнее напишу из Берлина; я заработал сотню рублей переводом с итальянского языка известного романа Нотари. Бедолага я!.. Но без этих 100 рублей я не смог бы идти дальше». Письмо заканчивается следующими словами: «Не пиши мне больше в Петербург». Второе письмо, от 18 февраля, следующего содержания: «Дорогой Гвидо. Мой отъезд постоянно откладывается, я думал, что сегодня утром смогу разрешить этот вопрос, но нужно ждать до завтра. Мой нынешний отъезд не слабость, а необходимость немного перевести дух и отдохнуть. Обнимаю тебя. Твой Марио». Комментируя эти письма, Пардо восклицает: «Разве это слова террориста накануне покушения, которое будет стоить ему жизни?! Кальвино невиновен в том террористическом акте, в котором его обвиняют; я знаю его как себя самого, я убежден в его невиновности и надеюсь, что убедятся и другие»2267.
