объяснениями не сказали. Константинов же просил пощадить его молодую жизнь, «которой он надеется принести еще много пользы своему отечеству»2236.
В 8 часов вечера суд удалился на совещание о вынесении приговора. В 9 часов 20 минут возвратившиеся судьи объявили подсудимым свое решение: Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов были приговорены к смертной казни через повешение, Константинов и Николаев — к 15, а Янчевская — к 10 годам каторжных работ2237. Этот приговор на следующий день еще подлежал конфирмации, т. е. утверждению со стороны Газенкампфа, и оставалась надежда на его смягчение для некоторых лиц.
Все приговоренные к смерти хладнокровно встретили это известие, и лишь одна Стуре не могла смириться с насильственным отнятием своей жизни. Она громко крикнула своим звонким голосом: «Я молода, я жить хочу». Подхваченные эхом, эти слова еще долго слышались под сводами тюрьмы — «точно вопль умирающего в тяжелых пытках» (выражение Леонтьевой)2238.
Впрочем, эта слабость длилась недолго. Вернувшись в свою камеру, Стуре спокойно простучала Фельдману: «Смерть... Смерть...»
Фельдман, хотя и ожидавший такого исхода, был потрясен: «Я впал в состояние какого-то оцепенения. Тишина мертвая. Временами чувствуешь ощущение могилы. Вдыхаешь запах сырой земли. Смерть... Смерть... Не переставая ни на минуту, я всю ночь скакал по камере»2239.
15 февраля в 3 часа дня Никифоров объявил подсудимым и защитникам утвержденный Газенкампфом окончательный приговор. Единственным его отличием от первоначального стало уменьшение срока каторги для Янчевской — с 10 до 5 лет2240.
И на сей раз все члены ЛБО, которых ожидала виселица (включая Стуре), выслушали вердикт спокойно, даже с улыбкой,
как будто им сообщили благую весть. Земель обратил на это внимание Иванишина: «Вы видите, что смертная казнь не достигает своей цели, — их лица веселые и радостные».
Вслед за тем осужденные и адвокаты выразили желание подать кассационную жалобу, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Никифоров дал им на это два часа2241. Документ был действительно подготовлен2242, но мы не будем здесь вдаваться во все связанные с ним юридические тонкости и скажем только, что никаких последствий он, конечно же, не имел.
Главным смыслом этих двухчасовых консультаций было вовсе не составление кассационной жалобы, а общение между собой узников и адвокатов. Иванишин пишет: «...Осужденные с некоторыми защитниками уселись в тесный кружок и оживленно между собой беседовали; раздавался от времени до времени смех, лица оживились, разрумянились, по-видимому, рассказывались подроб[ности] покушения...»
В 5 часов Иванишин прекратил совещание и приказал отвести заключенных в камеры. «Все они начали целоваться друг с другом и с защитниками и прощаться. После этого они стали в круг, крепко схватили друг друга за талию, присоединили к себе защитника Лидии Стуре [Земеля] и начали выдавать по одному для отвода осужденных. Сначала отпустили каторжан, затем по одному других, кольцо всё суживалось и наконец, последнею ушла Стуре, крепко и любовно расцеловавшись со своим защитником, который всё время изображал из себя влюбленного в нее человека, хотя на руке было обручальное кольцо»2243.
14 февраля в Петербург из Двинска приехали родители Стуре — Август Иванович и Елизавета Николаевна. Леонтьева, видевшая отца Стуре, вспоминала, что на него было тяжело смотреть: он «то старался бодриться, то поддавался безумному отчаянию»2244.
Общее его впечатление Иванишина от родителей Стуре: «...Я встретил двух несчастных старичков, старенького небольшого роста отставн[ого] подполковника и худенькую с длинным личиком старушку мать».
В этот момент за дверью раздался нервный крик Стуре, услышавшей голос матери: «Мама, мама, что же ты не идешь?» Иванишин впустил стариков в комнату — их отделяли от дочери две решетки, между которыми находился он сам. Отец зашатался, и смотритель бастиона приказал подать ему стул; мать устояла на ногах. То, что было дальше, Иванишин так изобразил в своем дневнике:
«„Вот я, видите, какая счастливая и довольная, — воскликнула дочь, — вот, папа, и я военная“. При этом глаза ее горели, лицо разрумянилось <...> она вся была какая-то экзальтированная. Отец со стоном опустился на стул и глухо, беспомощно произнес: „В чем же твое счастье?“ Она начала упрекать отца, какой же он военный, если со слезами не может справиться, матери запретила плакать, погрозила, что если будут слезы, то прекратит свидание. Мать крепилась. Но какое было у нее лицо! Дочь сказала: „Счастье мое состоит в том, что [что] я хотела, то и сделала, хотя и ничего не успела сделать“. Старички простонали: „Какое же тут счастье!“»2247
Смотритель продолжает:
«„Разбила ты нашу жизнь, Лида, окончательно разбила“, — простонал отец. „Да что ее разбивать! Вы уже старенькие, пора вам и умирать“. Мать сказала дочери: „Да, скоро, скоро и я уйду за тобой“. — „Ну, вот и хорошо, мы с тобою и встретимся“. — „Да как же мы встретимся? Я верующая, а ты нет“. — «Ну, всё равно, — ответила дочь. — Вы еще будете... пусть вам будет утешением племянник <...> вы находите его феноменом. Таким же феноменом, каким находили и меня. Знаете, — сказала она неожиданно, — я пробовала руками кожу на своей шее и связки; такая она тоненькая
и нежная; затянут веревкой, хрустнут связки и конец“. <...> Свидание кончилось, на него я дал времени полчаса и разрешил поцеловать в окно в решетке»2248.
Непонятную жестокость Стуре по отношению к родителям, проявленную в этом эпизоде, можно извинить тем, что после утверждения смертного приговора она, вероятно, находилась в таком возбужденном состоянии, что вообще не понимала, что говорит и как ее слово отзовется.
Во время второго свидания — 16 февраля — Стуре вышла к отцу и матери уже другая — утомленная и с упавшим голосом, без всякой экзальтации. Она делала последние распоряжения о своих вещах и книгах. И почти что по-детски пожаловалась: «Как мне ужасно хочется шоколаду, но мне не на что купить»2249.
В этот же день Стуре виделась и со своим адвокатом — Зе-мелем2250. По свидетельству Леонтьевой, она постоянно доказывала «всю несправедливость и нецелесообразность казни». Утверждала, в частности: «На мое место явятся сотни и тысячи других, которые окончат начатое дело. Гибель самодержавия неизбежна»2251.
15 февраля состоялась встреча Синегуба со своей тетей — В. В. Чемодановой (сестрой матери). Это свидание было, по выражению Иванишина, «самое спокойное, точно не перед смертью»2252.
Неизвестно, виделся ли с кем-нибудь из родных Баранов. Его племянница И. В. Райло поведала нам весной 2007 г., что с ним встречалась мать — Юлия Ивановна. Отец — Гавриил Петрович — отказался прощаться с сыном. Однако в архивном деле, посвященном отряду под руководством Лебединцева2253, нет никаких упоминаний о свидании Баранова с матерью, поэтому вопрос, насколько точны сведения Райло, остается открытым.
«Дорогая Катя!
Посылаю через тебя свой последний привет всем близким. Когда вы получите и прочтете это письмо, меня уже не будет
в живых. Жаль, что после долгой разлуки мне приходится давать о себе такое тяжелое для вас известие, но это уже не моя вина.
Прощайте, мои дорогие, не плачьте, не горюйте, а главное, не осуждайте меня. Утешьте маму и папу. Крепко целую всех. Сергей»2254.
Из этого послания видно, что, по крайней мере к моменту его написания, никаких встреч ни с кем из родных у Баранова не было.
Лебедева, так и не назвавшая свое подлинное имя, еще до суда — 11 февраля — написала три письма, которые просила отослать родным, когда будет установлена ее личность2255.
Первое послание — к родителям:
«Дорогие, милые старички, не огорчайтесь, если узнаете, что я покончила свое земное существование. Ведь рано или поздно мы все умрем! Что из того, что я молода? Разве мало умирают молодых? Я не боюсь смерти, дорогие!
