«Дорогие мои, сейчас будет суд. Я вполне спокойна. Если будет смерть — встречу ее бодро. На всякий случай — прощайте. Мне жаль тебя, мамочка, но исполни мою просьбу — будь сильной, не падай духом. Перенеси свою любовь на Мишуню (племянник Стуре, сын ее старшей сестры. - Г. К.). <...> Передайте сердечный привет всем, кто вспомнит меня <...>
Целую вас всех много раз. Бабушка и Маша (видимо, родственница. — Г. К.), не плачьте. Папа, милый, поддержи их, подскажи, как надо принимать удары жизни. Мишутка, деточка дорогая, ты скоро забудешь свою Лидишку. Целую твою курчавую головку. Не поймешь ты общего горя. Будут еще и в твоей жизни свои радости и горести, а теперь пока спи спокойно»2218.
Заседание Петербургского военно-окружного суда над десятью членами ЛБО началось 14 февраля около 12 часов дня. Оно проходило в самом Трубецком бастионе под председательством генерал-майора П. Д. Никифорова2219.
Согласно обвинительному акту, всем подсудимым инкриминировались: 1) принадлежность к организации, ставящей целью насильственное ниспровержение власти, 2) покушение на убийство великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова, не доведенное до конца по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемых. Кроме того, Лебедева (она фигурировала в документе под кличкой Казанская, данной филерами), Смирнов и Стуре обвинялись в посягательстве на жизнь представителей полиции при своем задержании2220.
Лебединцев отказался при опросе подсудимых назвать свою фамилию и указать свой возраст2221. При этом, по свидетельству помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа, он говорил на чистом русском языке
«с едва заметным еврейским акцентом»2222. Есть подтверждение того, что Газенкампф не выдумал и не преувеличил этот факт. Когда Земель обратил внимание председательствующего на то, что среди подвергающихся суду — иностранный подданный, Никифоров довольно грубо ответил: не называющий своего имени Кальвино должен считаться русским подданным хотя бы «из Шклова или Бердичева»2223. По-видимому, Лебединцеву был свойствен некоторый одесский акцент, который могли принимать то за еврейский, то за польский. О своем итальянском подданстве он на заседании не упоминал и не поддержал Земеля, когда тот вспомнил об этом2224.
Лебедева, как и Лебединцев, не пожелала назвать себя на процессе. Затем девять из десяти подсудимых были удалены из зала, и в их отсутствие суд выслушал объяснения Константинова, который полностью подтвердил свои показания на следствии. Потом все обвиняемые были возвращены на заседание и ответили на вопросы судей. Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов признали свое членство в ЛБО и намерение отряда убить Щегловитова, но отрицали замысел устроить покушение на Николая Николаевича (о возможных мотивах такого поведения писалось выше). Николаев и Янчевская отвергали свою принадлежность к ЛБО и какую-либо причастность к делам отряда2225.
Некоторые конкретные эпизоды, относящиеся к 6-7 февраля, подсудимые объясняли по-своему. Баранов заявил, что, зная о плане убийства министра юстиции, он лично в этом деле участия не принимал и 6 февраля находился около подъезда министерства из любопытства. Стуре сказала, что «она не имела намерения стрелять в городового, а хотела дать сигнальный выстрел вверх <...> но в борьбе рука ее была отклонена, и выстрел последовал в сторону...» Смирнов же объявил, что «стрелял в агентов, принципиально считая это своей обязанностью»2226.
Почему Баранов и Стуре не захотели брать на себя ответственность за некоторые свои действия? Возможно, это была временная
слабость, ведь при отрицании самых тяжелых обвинений оставалась еще призрачная надежда, что они избегнут смертной казни. А может быть, они просто не желали подыгрывать обвинению.
После этого выступали свидетели обвинения — заведующий наружным наблюдением Петербургского охранного отделения Сельцов и десять агентов полиции, рассказавшие о сношениях подсудимых между собой, отдельных эпизодах наблюдения и вооруженном сопротивлении нескольких боевиков. Вслед за этим допросили девятерых свидетелей защиты, которыми были родственники и знакомые Константинова, Николаева и Янчевской. В их числе находилась и мать Янчевской — Александра Яковлевна, содержавшаяся под стражей. Она так волновалась, что во время переклички свидетелей с ней случилась истерика. Когда ее допрос закончился, Янчевская-старшая попросила разрешения остаться в зале. Несмотря на то что начальник тюрьмы, где она содержалась, дал по телефону свое согласие, конвоир отвез ее обратно2227.
Затем помощник военного прокурора Петербургского военно-окружного суда полковник Б. В. Шавров произнес короткую, продолжительностью около десяти минут, обвинительную речь. В ней он поддерживал обвинение по всем пунктам обвинительного акта, настаивая на том, что действия ЛБО против великого князя и Щегловитова нужно рассматривать именно как покушение на убийство, а не как приготовление к таковому. Кроме того, Шавров коснулся и нравственного облика подсудимых, заявив, что в их психике отсутствуют какие-либо возвышенные чувства2228.
Помощник прокурора добавил также: «В этих людях убит инстинкт жизни, и поэтому они не дорожат жизнью других». 15 февраля Распутина в разговоре с Иванишиным так высказалась по поводу этой фразы Шаврова — он напал на верную мысль, но неточно ее выразил: «У нас убит инстинкт смерти, подобно тому как убит он у храброго офицера, идущего в бой»2229. Думается, что Распутина была ближе к истине, чем Шавров.
Леонтьева со слов мужа передает, что Распутина с особым вниманием слушала, как отвечают на вопросы ее товарищи, не боятся ли они, не дрожат ли их голоса, и торопилась поддержать каждого своим взглядом2230. На следующий день после
процесса Распутина скажет Иванишину: «...Все наши держатся бодро; из всех нас наиболее экзальтированная — это Стуре, но и она держится хорошо»2231.
Леонтьева также сообщает, что Янчевская, несмотря на неполных 18 лет, хорошо владела собой. По какой-то причине за облегчение ее участи активно ходатайствовал граф Бобринский, представитель фракции правых в III Государственной Думе (неясно, о ком из двух Бобринских идет речь — Алексее Александровиче или Владимире Алексеевиче). Он обещал вынуть Янчевскую из петли, звонил во все концы и, по словам Леонтьевой, даже добился аудиенции у Николая II. В результате Янчевская избежала смертной казни.
Впрочем, в рассказе мемуаристки есть и явные неточности: у нее выходит, что Янчевская была 14 февраля приговорена к смерти, а ночью — перед окончательным утверждением приговора 15 февраля — помилована2232. Между тем уже в ее первоначальном приговоре фигурировала не казнь, а десять лет каторги2233. По всей видимости, Леонтьеву подвела память, и хлопоты Бобринского имели место накануне и во время самого суда.
Вообще, как свидетельствует Леонтьева, «по сухости и жесткости вопросов, по резкости, с которой суд останавливал красноречие защитников, по беспощадности речи прокурора можно было заранее судить о беспощадности приговора»2234.
Возвращаемся к ходу процесса. Адвокаты, выступая после Шаврова, развивали те же положения, что и подсудимые, отвергая умысел против Николая Николаевича и находя, что Николаев и Янчевская должны быть оправданы. Наиболее ярко говорил Земель — защитник Лебединцева и Стуре. Возражая помощнику прокурора насчет отсутствия у обвиняемых возвышенных чувств, он заявил, «что они действовали, увлеченные страстной любовью к России, понимая пользу своего отечества — быть может, превратно». Взывая к судьям, Земель закончил свою речь словами: «Рука русского офицера не поднимется на женщину»2235.
В последнем слове все подсудимые, кроме Константинова, ничего нового по сравнению со своими предыдущими
