— Да, — был ответ. — А вы кто? — спросила Лида.
Я нервно стучу:
— Андрей (кличка Фельдмана в ЛБО. — Г. К.) <...>
— Как мне убедиться, что ты Андрей?
— Во время покушения на Столыпина (подготовки к этому покушению в начале 1907 г. — Г. К.) я засадил тебя и Шуру [Карташёву] в комнате на Гороховой.
— Да. Правильно.
— По какому делу ты арестована?
— По делу Щегловитова. При аресте стреляла в шпика. <...> Арестовано еще много товарищей, но кто именно, пока не знаю.
— Отдохни, родная, — с какой-то болью простучал я»2204.
Фельдман был человеком зрелым, опытным и не имел никаких иллюзий относительно дальнейшей судьбы Стуре. Но смириться с этим у него не было сил: «Я с огромными усилиями добрался до кровати; меня била лихорадка. Сознание, что здесь, рядом, находится близкий и дорогой друг, с которым я так крепко связан был, что эта всегда бодрая, жизнерадостная и светлая Лида будет скоро казнена, — сознание это чуть не сводило меня с ума. Мучительное чувство полнейшего бессилия, потребность что-то немедленно сделать: выбить дверь, разбить окно, на кого-то наброситься, кого-то спасти от гибели <...> Но пришлось взять себя в руки: ведь малейшая активность с моей стороны, и меня разлучат с моей невидимой соседкой, с товарищем, дни, а может быть, и часы которого уже сочтены»2205.
Властям повезло дважды. Во-первых, из-за предательства Азефа и профессионализма подчиненных Герасимова все члены отряда были задержаны, да еще с бесспорными уликами — снарядами, браунингами и т.п. Во-вторых, и это было уже совсем непредсказуемым везением, Константинов на второй день после ареста — 9 февраля — дал откровенные показания, рассказав абсолютно всё, что видел и знал2206. Это существенно усилило позиции обвинения на будущем процессе.
Никто больше из боевиков не откровенничал с полицией. Их допросы проводились 9 февраля. Лебедева, отказавшись назвать свою настоящую фамилию, признала себя членом ЛБО и подтвердила свою готовность убить Щегловитова и Николая Николаевича (от заявления о покушении на великого князя она, как мы уже писали, откажется на суде). Распутина и Синегуб также
засвидетельствовали членство в отряде, признав, однако, участие в покушении лишь на министра юстиции. Лебединцев, Стуре и Смирнов, объявив себя членами ЛБО, отказались от показаний. Баранов не стал отвечать ни на какие вопросы следствия. Янчев-ская и Николаев свое присутствие в отряде отрицали, а связи с Барановым объясняли причинами, не имеющими отношения к революции2207.
Стуре, предполагавшая вначале, что ее непременно повесят, немного успокоилась и настроилась на более оптимистичный лад. В письме к матери от 11 февраля она так описала тюремный быт и собственное настроение:
«Я сижу в крепости, это слово наводит на вас ужас, не бойтесь — крепостной режим гораздо лучше тюремного. Кормят довольно хорошо, не хуже, чем в [Елизаветинском женском] институте <...> Прогулки раз в день 10 минут. Камера большая, почти совсем пустая: посреди стоит кровать, привинченная к стене, около нее стол, также неподвижно укрепленный, около двери направо от кровати туалетный уголок. Окно маленькое под потолком, выходит на каменную стену, и только в верхний ряд стекла виден клочок серого неба. Часто вспоминаю лучезарную Италию, голубое небо Венеции. Такой переход — летом в Италии, зимой за решеткой — отразился несколько на мне. Мой здоровый аппетит исчез. Надо ко всему привыкать, быть может, долго придется сидеть...»2208
То, что тюремная обстановка была именно такой, какой ее изобразила Стуре, видно из воспоминаний Фельдмана. Трубецкой бастион, наверное, был самой гуманной тюрьмой царской России. Заключенных кормили прекрасным обедом, на ужин часто давали яичницу, водили в баню2209 (смотритель Г. А. Иванишин пишет, что это делалось по субботам2210). Но, конечно, для жаждущих свободы и любящих жизнь тюрьма всё равно оставалась тюрьмой, т. е. не самым лучшим местом на свете.
Лебединцев, арестованный как Кальвино, никому не открывал, кто он такой. 12 февраля председатель Петербургского военно-окружного суда генерал-майор П. П. Мухин зашел к нему
в камеру, чтобы вручить копию обвинительного акта. На вопрос Мухина об имени и фамилии он заявил, «что не хочет назвать себя». Когда же Мухин спросил Лебединцева, «знают ли его в итальянском посольстве или консульстве», тот ответил — он не настаивает на том, что действительно является итальянским подданным Кальвино. Лебединцев также добавил, что не желает принимать никакого участия в процессе и отказывается от адвоката2211.
В отличие от Лебединцева, некоторые другие обвиняемые, в частности Распутина и Стуре, пожелали иметь защитников. Ими стали присяжные поверенные А. А. Леонтьев, А. Т. Земель и Н. Н. Шнитников2212. Земель также — по назначению — стал защищать и Лебединцева2213.
Адвокат Распутиной Леонтьев встретился с ней в тюрьме 13 февраля, за день до намеченного суда. Протянув ему руку, Распутина так объяснила свое положение: «Мне защитник, в сущности, не нужен. Жестокий приговор предрешен. Это несомненно. Но я избрала вас защитником, дорогой Александр Александрович, лишь потому, что я вам глубоко доверяю и надеюсь, что вы не откажете передать мой последний привет моим друзьям».
Распутина говорила медленно, спокойным, деловым тоном, как будто ничего не произошло2214.
Леонтьев начал задавать ей вопросы по существу дела, но она отвечала вскользь, автоматически и не подыскивая для себя никакого оправдания. У нее даже вырвалось: «Скорей бы кончились все эти формальности...» Тогда адвокат напомнил Распутиной о других подсудимых, в частности о 17-летней Янчевской. Распутина стала умолять защитника добиться исключения Янчевской из процесса: «Она совсем ребенок и попала случайно. Мы не посвящали ее во всю работу. Она многого в этом деле совершенно не знает. <...> Примите все меры к освобождению ее, она должна жить...»
Потом, согласно мемуарам Л. А. Леонтьевой, Распутина заявила: «Всех нас выдал провокатор, мы даже подозреваем — кто.
Охранка предупредила события, вернее, даже сама направила, назначив день и час покушения. Как это у них хорошо организовано». «Голос Распутиной задрожал, она вся съежилась, еще больше побледнела и стала быстро прощаться. Протянутая рука была влажна и холодна, пальцы беспомощно вытянулись»2215. Несмотря на неоднократные просьбы, ни на этой, ни на следующих встречах Распутина не назвала фамилию провокатора.
Леонтьева сообщает, что, в отличие от Распутиной, Стуре открыто обвиняла Азефа в выдаче отряда2216. Мы с большим сомнением относимся к этим свидетельствам, и вот почему.
Весной 1908 г. член ЦК ПСР А. А. Аргунов по поручению партийного руководства расследовал обстоятельства разгрома ЛБО именно на предмет выяснения возможного предательства со стороны кого-либо из видных эсеров. Он встречался с Земелем, Шнитниковым и, по всей видимости, с Леонтьевым, а также с отдельными защитниками на более позднем суде над Траубергом и оставшимися членами отряда. И никто из адвокатов не говорил об обвинениях в адрес Азефа со стороны подсудимых. Подсудимые по делу «семи повешенных» вообще не намекали на какого-либо конкретного провокатора, хотя сугубо абстрактная мысль о провокации действительно возникала. А некоторые осужденные по процессу Карла подозревали некоего Е. (зятя эсера Г. М. Фриденсона), проживавшего в Мюнхене2217.
Так что, по всей видимости, утверждения Стуре об Азефе и слова Распутиной, что «мы даже подозреваем — кто» предатель, являются продуктом более поздних самовнушений мемуаристки, когда роль Азефа уже стала известна. Маловероятно, что защитники в 1908 г. не решились сообщить Аргунову всё, что они слышали от подсудимых.
Нервная и порывистая Стуре перед самым судом вновь предположила, что ее могут приговорить к смертной казни. Не будучи уверена, что ее родители успеют приехать в Петербург для свидания с ней, она утром 14 февраля написала им прощальное письмо. В нем, в частности, были следующие слова:
