Когда Стуре еще не исполнилось и восьми лет, ее семья переехала в г. Двинск (ныне — Даугавпилс) Двинского уезда Витебской
губернии. Там они жили в собственном доме, но вообще ее родители были люди небогатые2084.
В возрасте восьми лет девочка пошла в приготовительный класс при Двинской женской гимназии и, по всей видимости, училась там два года. Гимназия не пришлась ей по вкусу: гордая, непоседливая, резкая, прямая, импульсивная, свободолюбивая, она не сошлась ни с ученицами, ни с учителями, ни с начальством. Ученицы считали, что Стуре задирает нос и слишком много мнит о себе. Учителя и классные дамы видели в ней непослушную проказницу и бунтарку.
В институте Стуре первоначально всё нравилось. Она была довольна и учителями, и классными дамами. С другими институтками у нее установились отличные отношения, появились подруги Однажды институт посетила вдовствующая императрица Марш Фёдоровна (мать Николая II); запросто беседуя с девочками, она жаловалась на свою невестку, Александру Фёдоровну: дескать, та ее не любит и обижает. Стуре вспоминала о гостье с благоговением и говорила: «Вот как вырасту, <...> так непременно буду защищать Марию Фёдоровну»2087.
Стуре была одной из лучших учениц в классе, прекрасно рисовала2088 и хотела получить золотую медаль, чтобы по окончании института поступить в Академию художеств. Но ближе к концу
обучения она стала тяготиться институтским режимом. Раздражал ее надзор за институтками и особенно цензура их писем. Она не скрывала своего недовольства, и у нее начались конфликты с классными дамами. Из-за этого Стуре ставили низкие баллы за поведение, и она так и не получила желанную медаль2089.
Впоследствии родители Стуре обвиняли именно институт в революционных настроениях дочери, считая, что по недосмотру институтского начальства в нем распространялась нелегальная литература, толкнувшая ее в революцию2090. Вероятно, они ошибались и оппозиционный настрой Стуре в тот момент касался только руководства института, а не всего политического строя.
Окончив институт, Стуре решила продолжить свое образование на Бестужевских курсах2091. Ее отец, вышедший уже в отставку2092, не хотел давать ей на это разрешения, но потом всё же уступил2093, согласившись оплачивать ее обучение2094. В 1902 г. Стуре поступила на физико-математическое отделение курсов2095. Первый год она жила вместе с родителями, переехавшими временно в столицу, а затем еще полгода — только с матерью. С начала 1904 г. Стуре проживала самостоятельно.
Вначале Стуре занималась очень усердно и мало общалась с другими курсистками. Но когда родители уехали, она сблизилась с некоторыми из них, познакомилась и с несколькими студентами. Тогда же у нее возникла сильная неудовлетворенность жизнью. Она постоянно говорила Марусе, что занятия математикой ее не удовлетворяют и вообще ей чего-то не хватает — чего именно, сама определить не могла. Не хотела Стуре и работать в будущем учительницей (такое профессиональное поприще было обычным для окончивших курсы) и заявляла, что учится лишь для самой себя2096.
В конце 1903 — начале 1904 г. со Стуре через подругу своей сестры познакомился юрист В. И. Веножинский, человек крайне правых взглядов, впоследствии активный сторонник черносотенного Союза русского народа. Он дал Стуре такую характеристику:
«Лидия Стуре имела тогда на плечах целых 18 или 17 лет (в январе 1904 г. ей исполнилось 19 лет. — Г. К.), небольшую головку и весьма привлекательную наружность. Она была у нас раз 5-8 в течение зимнего сезона и на меня лично, да и на всех наших производила впечатление очень хорошенькой, даже красивой, но очень глупенькой барышни»2097.
Тут надо сделать оговорку, что для Веножинского все террористы-исполнители — «дурачки», «сумасшедшие Геростраты», «младенцы революции», а девушки-террористки — «истеричные»2098. Так что в оценке умственных способностей Стуре он мог быть крайне предвзят. Тем более что никто другой из знавших Стуре современников не делает даже намека на ее глупость. Не видно этого и по немногим оставшимся от нее документам.
Более важны те сведения, которые Веножинский сообщает о жизни и настроениях Стуре зимой 1903/04 г.: «Лидию довольно часто навещала ее мать, чтобы привезти ей деньги, необходимые для платы за лекции и за комнату, где ее дочка жила с подругами „по-студенчески“, — а главное, для того, чтобы посмотреть, каковы успехи ее Лидочки, держит ли она экзамены и не сбили ли ее с толку „разные там социалисты и студенты“».
27 января 1904 г., в день рождения Стуре, началась русско-японская война. И тогда произошло следующее: «...Лидия Стуре умоляла свою мать отпустить ее сестрой милосердия на Д[альний] Восток. <...> Я хорошо помню, как много потребовалось убеждений со стороны и матери ее, и подруг, чтобы остановить этот патриотический порыв и доказать ей бесцельность и опасность, при ее изнеженной натуре, даже одной поездки на Д[альний] Восток»2099.
Всё это хорошо показывает и крайне увлекающийся, самоотверженный характер Стуре, и то, насколько она еще была далека от революционных устремлений.
Ситуация изменилась после событий 9 января 1905 г. — Кровавого воскресенья. Кровь и людские трупы на улицах Петербурга сделали впечатлительную Стуре, как и другого члена
ЛБО — Е. А. Иванову, — революционеркой. Стуре наконец поняла, чего ей не хватает. Она завела связи с людьми из революционных партий и как-то сказала Марусе, с которой вместе жила, что сочувствует ПСР и хочет поближе познакомиться с ее программой. Потом добавила: «Так как эта партия очень конспиративная и члены ее должны скрываться, то я попрошу тебя уйти на сегодняшний вечер».
Маруся, конечно же, согласилась. На просьбы Маруси свести ее с эсерами и рекомендовать в ПСР Стуре ответила отказом, объяснив, что она и сама не входит в партию, а только изучает ее программу и ручаться может лишь за себя. Но однажды они встретились на одной квартире, где были исключительно члены ПСР, и после этого Стуре стала более откровенна с подругой.
Маруся узнала, что Стуре уже работает в партии и посещает один из кружков. Боевая, горячая, готовая на самопожертвование, она тотчас же обратилась к его руководительнице с просьбой помочь ей вступить в БО. Однако до этого тогда не дошло, и Стуре занималась сугубо технической работой — прятала и распространяла эсеровскую литературу.
В августе 1905 г. Стуре принесла к себе на квартиру мимеограф — машину трафаретной печати, предназначенную для оперативного размножения брошюр и книг малыми и средними тиражами. Мимеограф работал круглые сутки: люди, трудившиеся на нем, были распределены по сменам. Всё отпечатанное и размноженное также хранилось у Стуре. К ней приходили, чтобы забрать тюки с готовыми изданиями, в основном прокламациями.
Немудрено, что вскоре ее квартирой заинтересовалась полиция. Около дома появились странные извозчики, разносчики и люди в «гороховом пальто», т. е. филеры. Слежку заметили, но работа всё равно продолжалась, поскольку время было горячее и прокламации были очень нужны. К тому же Стуре не хотела верить, что за домом следят, и только смеялась, когда ей говорили об этом.
Наконец 29 августа 1905 г. около 8-9 часов вечера к Стуре пришел один человек и предупредил ее, что у нее вот-вот будет обыск и ей надо «почиститься». Вместе с Марусей они начали собирать всю «нелегальщину» в корзину. Затем между подругами произошла размолвка: Маруся торопила Стуре, та обвинила ее в трусости. Маруся ушла2100, а Стуре ночью, уже после полуночи,
арестовали. При обыске у нее, разумеется, нашли множество прокламаций, и ее отвезли в ДПЗ2101.
От каких-либо показаний по своему делу она отказалась2102. О ее пребывании в общей камере вспоминала известная эсерка (в прошлом — народоволка) П. С. Ивановская. «...Нежная, хрупкая, совершенное дитя, смотревшая мечтательно своими большими синими глазами, по-детски чистыми, обрамленными длинными ресницами; вся худенькая, еще не сложившаяся, гибкая, с узкими острыми плечиками, вытянутой шейкой и длинными-предлинными двумя косами, с гладкой прической. <...> Стройная, как фарфоровая колонка, вся светлая, красивая девушка»2103.
