Во второй половине июля наступило время отправляться на родину. Но вернуться в Россию Лебединцев запланировал не по собственному паспорту, а по подложному, как иностранец. Во время своего пребывания в Лигурии он познакомился с Марио Кальвино (1875-1951), которого Риццини рекомендовал ему
как своего друга. Уроженец Сан-Ремо и житель Порто Маурицио, выпускник сельскохозяйственного факультета Пизанского университета, сотрудник местной газеты «Иль Лаворо», профессор М. Кальвино1932, по позднейшему свидетельству его сына, известного итальянского писателя Итало Кальвино, «происходил из антиклерикальной семьи масонов и республиканцев-мадзинистов и в юности был анархистом-кропоткинцем»1933. Они быстро нашли общий язык с Лебединцевым и стали друзьями. У Кальвино имелся заграничный паспорт для поездки в Россию, выданный ему российским консульством в Генуе еще 30 сентября 1906 г. Чтобы въехать в Россию по этому паспорту, его требовалось завизировать. Лебединцев попросил Кальвино, чтобы тот сделал это и передал паспорт ему. 16 июля 1907 г. виза в паспорте была проставлена1934. Паспорт был передан Лебединцеву, и тот выехал в Петербург с документами на имя Марио Кальвино.
Проезжая через Берлин, Лебединцев в послании к Юделевской поделился своим настроением: «Чувствую себя отлично, может быть, как никогда, - равновесие на душе полное»1935. Вскоре он благополучно прибыл в столицу Российской империи.
Трудно сказать, был ли уже у Лебединцева, когда он решил въехать в Россию по иностранному паспорту, готовый план взрыва в Государственном Совете. Такому предположению противоречит тот факт, что он, кажется, заранее не озаботился приобретением журналистского прикрытия. Лишь в сентябре или октябре он отправил в Рим письмо Пардо, в котором сообщил, что решил заняться журналистикой, и просил устроить его в какую-нибудь газету под именем Марио Кальвино. «Подобное выступление под чужим именем меня не удивило, — писал позднее Пардо в своих показаниях, — потому что я знал об условиях, в которых в России находятся публицисты с прогрессивными взглядами — такими, какие были у Лебединцева»1936. Об афере с паспортом Пардо осведомлен не был. Он обратился к редактору римской газеты «Ла Вита» Луиджи Лоди, которому «положительно охарактеризовал Марио Кальвино как итальянского газетчика, проживающего
в Петербурге, и прекрасного знатока русского языка», и убедил его зачислить его во внештатные корреспонденты. По свидетельству Пардо, Лоди был доволен работой Кальвино1937. Помимо этого, Лебединцев устроился также корреспондентом миланской газеты «Иль Темпо», но когда и каким образом это произошло, из опубликованных материалов заключить невозможно.
***
О внешней стороне жизни Лебединцева в июле-декабре 1907 г. — о его вступлении в ЛБО, плане взрыва в Государственном Совете, поездке по этому поводу в Париж в октябре и ликвидации дела с Советом — мы подробно рассказывали выше. Здесь же остановимся на других аспектах биографии Лебединцева в эти месяцы, а также на его взглядах на проблемы террора и личность Азефа.
Прежде всего стоит отметить, что помимо множества других талантов Лебединцев обладал незаурядными актерскими способностями. Роль итальянского корреспондента настолько вошла в его плоть и кровь, что — за одним-единственным исключением — никто даже из близко знавших Лебединцева людей не признавал в синьоре Кальвино своего хорошего знакомого.
Каким образом это достигалось?
Во-первых, Лебединцев сильно переменился внешне. Он теперь выглядел одетым с иголочки, без поэтической шевелюры и бороды — с эспаньолкой, вылощенный, хлыщеватый, с лихо закрученными усами1938 (таков он на фотографии, которая публикуется в нашей книге). Новый образ не был ему внутренне близок и, оказавшись в октябре 1907 г. в Париже, Лебединцев признался Юделевской: «Как я рад сбросить эту маску и эти хомуты <...> которые меня так стесняют»1939.
Во-вторых, Лебединцев до такой степени контролировал каждую деталь своего поведения — жесты, интонацию, манеру говорить по-русски с настоящим итальянским акцентом1940, что казалось — он действительно стал другим человеком. Яркую
иллюстрацию всего этого дает Жаботинский, приводя воспоминания журналиста А. А. Полякова, их общего друга, учившегося вместе с ними в Одесской Ришельевской гимназии.
Дальнейшее опишем словами самого Полякова:
«Я его окликнул — он не обернулся. Я пошел его догонять: никаких сомнений быть не могло, другой такой походки в России не было. Он остановился — и опять я увидел перед собою лицо совершенно чужое, явно заграничное, с нафабренными усами и под цилиндром.
— Всева, что за маскарад?
Он оглянулся — на улице никого не было — и сказал почти шепотом:
— Если ты узнал меня, я пропал. Но до сих пор никто не догадался.
Я его успокоил: много ли в Петербурге людей, которые провели с ним восемь лет (тут небрежность: Лебединцев учился в гимназии семь лет. — Г. К.) на одной скамье?»1944
Юделевский, пересказывая — тоже со слов Полякова — этот эпизод, добавляет следующее. Лебединцев объяснил: личность его законспирирована, поскольку он работает для революции, и ему крайне неприятно и досадно, что его могут узнать. Поляков успокоил друга, заверив, что опознал его главным образом по походке. Потом он свел его как бы случайно с их общим товарищем
по гимназии, и тот, пробыв с Лебединцевым довольно долго, не узнал его. Конспиратор был в восторге1945.
Через несколько дней Поляков встретил Лебединцева ночью в ресторане «Вена». Он сидел там за столом вместе с несколькими иностранными корреспондентами. С одним из них Лебединцев лично когда-то знакомил Полякова. Однако теперь и он явно принимал Лебединцева за синьора Кальвино из Рима и счел нужным представить его. Когда он встал, поклонился и, широко улыбнувшись, подал Полякову руку, тот на мгновение усомнился, Лебединцев ли это. Ресторан вообще был полон людей, которые прежде знали Лебединцева, но ни один из них на него даже не оглянулся.
Поляков подытоживает свое впечатление: «В жизни я такого лицедейства не видел. <...> Это был не грим, а просто какое-то перевоплощение, не только продуманное до микроскопических мелочей, но и усвоенное до того, что впиталось в саму натуру»1946.
По всей видимости, тогда же Лебединцев познакомился и с Леонидом Андреевым. Впрочем, историк Л. М. Васильева пишет, что по легендам, циркулировавшим в Пулковской обсерватории, их первая встреча произошла еще в первой половине 1905 г.1947Однако доказательств этого нет. А вот относительно осени 1907 — начала 1908 г. есть сообщение хорошо информированного Зильберштейна об их контактах друг с другом1948. Современный биограф Андреева Н. С. Скороход предполагает, что знакомство могло состояться через И. Н. Денисевича (отца второй жены писателя), друга Лебединцева1949.
Так или иначе, Лебединцев не раз встречался с Андреевым на его даче в Финляндии, а может быть, и в Петербурге. Кроме того, он давал уроки итальянского его второй жене — А. И. Денисевич. Вероятно, писатель знал и то, что перед ним русский, а не итальянец. И во время продолжительных бесед Андреев смог оценить ум и личные качества Лебединцева, что не могло не сказаться
Как-то раз, беседуя с Поляковым, Лебединцев заговорил о Государственном Совете. Тоном мужика, увидевшего сочную, но не вспаханную полосу черноземной земли, произнес со вздохом:
Поляков заметил, что это было бы жаль:
Лебединцев ответил:
«Что же поделать, если так нужно?»1951
Вновь жестокая бравада. Но помня, как вел себя впоследствии Лебединцев при аресте, имея на руках сверток со снарядом большой мощности, мы вправе предположить, что и в Совете он, наверное, попытался бы подойти как можно ближе к министерской ложе и бросить бомбу прицельно в направлении Столыпина.
О том, насколько Лебединцев привязался к товарищам по ЛБО, уже писалось ранее. Напомним, что он с большим чувством отзывался о Рогозинниковой, ценил добрую, теплую атмосферу, царившую в отряде, уважал революционную убежденность молодых боевиков и их готовность к самопожертвованию. К этому стоит добавить, что Лебединцев очень высоко ставил Трауберга — и как организатора, и как человека.
