«Я сегодня останусь здесь ночевать. Идите спать, а завтра в одиннадцать я пойду в Нерви»¹⁹¹⁵.

Филеры просили его не подводить их, ибо «они люди семейные, а за неудачный надзор им убавляют жалование»¹⁹¹⁶. Они привели пример:

«Вы однажды ушли ночью третьим выходом из дома, где мы вас сторожили, и мы простояли всю ночь и следующий день. А потом оказалось, что вы в Генуе, и нам здорово досталось».

Лебединцев успокоил их:

«Уж если я говорю, значит, вы можете быть спокойны. Когда я захочу скрыться, я всё равно скроюсь, но начальника вашего извещу, что вы в этом неповинны. А теперь ступайте спать»¹⁹¹⁷.

Лебединцев и агенты договорились, что он будет заранее предупреждать, в каком часу, когда и где они могут его встретить, а филеры со своей стороны перестанут ходить за ним по пятам. Достигнутые договоренности соблюдались безукоризненно¹⁹¹⁸.

10 марта 1907 г. в газете «Аванти» появилось следующее письмо, подписанное «Кирилл, социалист-революционер»:

«Дорогая „Аванти“, сегодня здесь, в Нерви, я стал свидетелем волнительной сценки: две гвардии сотрудников общественной безопасности совместно с неким человеком, облаченным

как буржуа, проводили осмотр пансионатов, где расположились русские эмигранты (их сейчас здесь много), и демонстрировали камердинерам фотографию одного нашего товарища, разыскиваемого по причине, о которой нетрудно догадаться. Они проявляли огромное усердие в этих поисках: задерживали любого, кто казался им подозрительным, и сравнивали его с изображением на фотографии... Всё это делается с предельной простотой. Ощущаешь, что находишься в России, где полицейские властвуют в полной свободе от любого „конституционного предрассудка“. Это прекрасный пример полицейского конституционного союза»¹⁹¹⁹.

В связи с этой публикацией депутат от Итальянской социалистической партии О. Моргари сделал запрос в Палате депутатов о полицейском преследовании Лебединцева, а 16 марта 1907 г. в «Аванти» вышла ехидная заметка под заголовком «Полицейский интернационал»¹⁹²⁰.

Полиция была вынуждена сменить открытый надзор на тайный. Однако тайным он был только по названию — о нем знали все вокруг. Лебединцев — отчасти благодаря демонстративному вниманию полиции — приобрел в Италии, и в особенности на Ривьере, большую популярность и вызывал всеобщее сочувствие. Его повсюду предупреждали о действиях филеров¹⁹²¹. Осоргин вспоминал: «Когда он проходил местечком, то начальники полустанка, стрелочники, содержатели кабачков, мальчишки, завидев его живописную фигуру в черном плаще и широкой шляпе, предупредительно выходили навстречу и докладывали ему, что агент в сером пиджачке уже проехал вперед на велосипеде, а второго еще не было, вероятно, следует позади»¹⁹²².

Нельзя было допустить, чтобы его отъезд из Италии проследила полиция. Поэтому — по свидетельству Осоргина — Лебединцева на вилле Сори переделали из «живописного испанца в местечкового еврея»: надели ему старый котелок, «состряпали длинную козлиную бородку», на висках выпустили пейсы, подрумянили нос, «облагодетельствовали рыжими от морской воды ботинками».

Никем не узнанный, Лебединцев уехал в Рим, а оттуда перебрался в Париж¹⁹²⁴. Через одного своего приятеля, жителя какого-то итальянского города, Лебединцев — как и обещал — послал извещение главе генуэзской полиции, что он выехал из Италии (вероятно, упомянув и о невиновности упустивших его агентов). При этом не отказал себе в шалости, назвав чиновника «начальником генуэзских шпиков»¹⁹²⁵.

* * *

По приезде в Париж Лебединцев решил поселиться на Монмартре, т.е. в 18-м муниципальном округе — любимом месте жительства бедных французских художников и поэтов. Цены — в том числе и на жилье — были здесь самыми низкими в городе, и, кроме того, Лебединцев хотел быть подальше от всякой «буржуйности»¹⁹²⁶. Жил уединенно и мало с кем общался из русских эмигрантов.

Юделевская, впервые увидевшая Лебединцева именно в это время, так передает свое впечатление: «Он был выше среднего роста (видимо, ошибка, все прочие мемуаристы пишут о невысоком росте. — Г. К.), и на вид ему можно было дать лет 29, хотя ему было всего 26 лет. Его красивое, интеллигентное лицо невольно приковывало к себе внимание; в его больших серо-синих глазах отражался целый мир. Во всём лице его было что-то наивно-детское, но под этой наивностью скрывалась большая духовная сила...»

Мемуаристка добавляет: «Впоследствии <...> я убедилась, что это был один из тех редких высоконравственных людей, одно

присутствие которых как бы возвышает окружающих. Он так хорошо знал психологию людей, их достоинства и недостатки, что умел подходить к каждому и как бы отдавать ему часть своего я»¹⁹²⁷.

Лебединцев имел в Париже заработок от литературных занятий, получая пять франков в день. Из них он откладывал себе суммы для поездки в Россию. Лебединцев снял комнату, за которую платил 20 франков в месяц. Но затем решил, что это слишком дорого, и перебрался на мансарду. Жилище было настолько крохотным, что до потолка можно было достать рукой.

В целях экономии Лебединцев сам стирал свое белье. Экономил он и на еде, находя ее «излишней роскошью» и уменьшив до предела свои потребности. Из-за недостатка воздуха в комнате и постоянного недоедания у него нередко болела голова¹⁹²⁸. Однако Лебединцев такой жизнью не тяготился и порой говорил: «Зато никакой буржуй не может испытывать такого наслаждения от еды, как я»¹⁹²⁹.

В конце мая 1907 г. Лебединцев получил письмо от матери, полное упреков. Она, в частности, утверждала — сын забавляется, «изнуряя себя непосильной работой с целым рядом ненужных комбинаций», не видит, «какой ценой покупается благоденствие всех окружающих».

В своем ответном послании от 31 мая 1907 г. Лебединцев позволяет себе высказать непривычно резкие, но откровенные вещи: «Теперь у нас вкусы и взгляды различны: ты осталась ребенком, а я, если и зашел, может быть, слишком далеко и смотрю шире тебя на вещи, то неужели меня следует упрекать за это? Ведь не моя в том вина, что я не вижу удовлетворения в устройстве своей жизни „как все“, для чего ценою самого дорогого в жизни, бесконечно более дорогого, чем сама жизнь, — ценою свободы — нужно купить нечто совершенно бесценное (это слово тут явно упомянуто в значении „не имеющее никакой цены“. - Г. К.) для меня - материальные удобства...»

Далее он заявляет: «Теперь, когда я живу в комнатке на чердаке, в которой не больше двух кубических саженей (около

4 м^{3. —} Г. К.), когда я ем в кабачке вместе с чистильщиком сапог и пользуюсь меню, во всяком случае, не более роскошным, чем он, я вполне счастлив, потому что я свободен, абсолютно свободен, и дышу свободным воздухом, в котором деятельно и быстро происходит работа, чтобы поставить жизнь человечества на тот путь, который уведет его от этого жалкого состояния, в котором оно теперь».

Письмо заканчивается словами, что о своих делах он расскажет в другой раз, «потому что устал и болит голова»¹⁹³⁰.

Несмотря на более чем скромные средства, в комнате Лебединцева всегда царили образцовый порядок и чистота. Стены были украшены гравюрами, и вообще всё в этом жилище свидетельствовало о чувстве изящества у квартиранта. Единственный костюм, который был на нем, Лебединцев часто чинил. Он всегда тщательно гладил его утюгом перед тем, как пойти к какому-нибудь «буржую» по делу¹⁹³¹. Ботинки свои также чистил до полного блеска^3.

В свободное время Лебединцев посещал знаменитый парижский Салон. После одного из визитов, 27 июня 1907 г., он написал отцу: «...Теперь еще открыл несколько чудных вещей, а что касается старых — то еще в большем от них восторге — в особенности „Манон“ и еще одна маленькая картинка-портрет: художница с открытой слегка грудью и с серыми большими глазами. Около часу простоял перед ней — удивительно глубины в глазах много, и от всех черт веет простотой и строгостью. А помнишь Ио с тучей-Юпитером? Какая поразительная гармония между силой-величием и хрупкой красотой, подчеркнутой бдаженством, по каждой линии-черточке Ио разлитой? <...> Эта вещь положительно гениальна!»⁴