Ринальди сообщает далее, что тогда же, 11 октября, «Лебединцев попытался отравиться сильной дозой морфина, но, не достигнув цели, в тот же вечер бросился в Тибр, неподалеку от Понте Мильвио»¹⁸⁴². На этом и должна была закончиться биография восторженно-романтического юноши. Однако то ли находившийся неподалеку пастух, увидев тонущего, вытащил его из воды¹⁸⁴³, то ли это сделал лодочник¹⁸⁴⁴, то ли сам он, «оказавшись в воде, принялся плыть и сумел спастись»¹⁸⁴⁵. Как бы то ни было, Лебединцев выбрался на берег и пешком отправился в больницу Святого Духа просить о врачебной помощи¹⁸⁴⁶.

Тем временем родители Лебединцева, получив его прощальное письмо (оно дошло до Одессы 1 (14) октября)¹⁸⁴⁷, бросились разыскивать его. Они телеграфировали о случившемся в российское посольство в Риме, которое возглавлял бывший министр юстиции Н. В. Муравьёв, по делам службы прекрасно знавший

отца Лебединцева; консул объявил пропавшего в розыск. Пытались они найти сына и через его друзей. 17 октября Жаботинский, находившийся в это время в Женеве, направил Риццини в Рим открытку следующего содержания:

«Дорогой Арриго,

начинаю без обычных экивоков, потому что дело слишком серьезное. Мне пишут из Одессы, что отец Всеволода (и, возможно, его мать) через несколько дней выезжают в Рим в поисках сына. Последнее письмо, полученное от него родителями, было полно самой отчаянной меланхолии и говорило об абсолютном taedium vitae; с того дня — это было еще в августе или в начале сентября — от него не было больше никаких известий. Он никому не пишет и не сообщает, где находится. Его отец предполагает, что он в Риме, и собирается, отложив все свои служебные дела, отправиться туда на поиски Всеволода. Прошу тебя, если ты видел его или знаешь что-либо о нем, сообщи его отцу, отправив почтовую открытку до востребования на имя господина или госпожи Лебединцевых; в любом случае дай ему свой адрес, чтобы он мог спросить у тебя совета.

Ты должен знать, что Всеве уже и прежде, когда он бывал в Риме, приходила в голову мысль о самоубийстве. Напиши и мне. Не благодарю тебя заранее, оставляя для себя возможность сделать это при более благоприятных обстоятельствах...

Твой Владимир»¹⁸⁴⁸.

Кажется, именно Риццини смог отыскать Лебединцева. Он навестил его в больнице и сообщил об этом Надежде Александровне. Та через несколько дней приехала в Рим и оставалась здесь несколько месяцев, поселившись с сыном на виа Систина¹⁸⁴⁹.

Не совсем понятно, сколько еще пробыл тогда Лебединцев в Вечном городе. Зильберштейн указывает декабрь 1905 г. в качестве даты его возвращения в Одессу¹⁸⁵⁰. Цитированное выше письмо Лебединцева к Баклунду от 30 ноября (13 декабря) говорит о предстоящем приезде в Одессу на зиму, но из него вовсе не следует, что это произойдет прямо на днях. А в справке того же Баклунда (май 1907 г.) говорится, что по прибытии в Одессу Лебединцев «был принят с 15 февраля 1906 года для приватных занятий по астрономическим вычислениям в Одесском

отделении Пулковской обсерватории», где проработал до октября 1906 г.^{1 Разумеется, это безоговорочно ничего не доказывает: Лебединцев вполне мог устроиться в обсерваторию не сразу, а лишь спустя некоторое время после приезда. Но, во всяком случае, в промежутке между первыми числами декабря 1905 г. и серединой февраля 1906 г. Лебединцев вновь оказывается у себя на родине — в Одессе.}

Рассказывая о наполненном то отвращением, то жалостью мнении Лебединцева о роде людском, следует добавить, что оно не было безоговорочно прямолинейным. Натура чрезвычайно увлекающаяся, он в своих суждениях подчас противоречил сам себе, а тотальный пессимизм мог сменяться героическим энтузиазмом.

С одной стороны, в послании к Пардо от 6 февраля 1908 г. (за день до ареста) Лебединцев с пафосом заявляет: «О, как я ненавижу эту расу нормальных людей!»^{2 В данном случае, бесспорно, имелся в виду тот тип человека, о котором он писал родителям накануне прыжка в Тибр.}

А с другой стороны, Лебединцев с огромным уважением и восхищением отзывается о товарищах по ЛБО. Посетив дачу в Финляндии, где жили боевики, он 4 ноября 1907 г. сообщает Юделевским: «Тепло здесь. Тепло так в нашем маленьком домике. Тепло так — как нигде — даже у вас так тепло не было, конечно, не по вашей вине»^{3. А 3 февраля 1908 г. пишет Пардо о себе и о членах отряда: «Единственная прекрасная вещь — это молодые люди, которые здесь... Я их очень, очень люблю.} Я завидую их вере, которой мне окончательно не хватает и которой мне не хватало всегда. Я, быть может, этим горжусь, так как вера — это вещь, которая унижает»^4.

Наконец, есть еще и свидетельства Осоргина, которому Лебединцев в конце 1906 или в первой половине 1907 г. не раз говорил достаточно традиционные для народничества вещи — о том, что он мог бы «отдать свою жизнь за народ». Осоргин отсюда сделал следующий вывод на его счет: «Не презирал, а безмерно, не по заслугам любил — всех людей. И лишь потому безмерно умел

ненавидеть тех, кто в его глазах не имел права на имя человека, кому чужда была человечность»¹⁸⁵¹.

Мотивы, по которым Лебединцев ушел в революцию и террор, еще будут нами анализироваться. Но думается, что Осоргин всё же не был посвящен в некоторые душевные тайники своего друга и невольно приписал ему настроения, свойственные другим эсерам-террористам — таким как Рогозинникова и Коноплянникова.

Супруги Юделевские, ближе знавшие Лебединцева, утверждали: «...Эта идеальная натура обладала даром трезвого мышления и не переносила идеализации людей, масс и хода вещей. Лебединцев понимал человеческую природу со всеми ее хорошими, но и со всеми ее дурными сторонами. Ему противны были фальшь, неискренность и шаблонность как в действиях, так и в мыслях и в теориях. Он ненавидел до глубины души пошлость, мелочность и филистерство <...> и в обывателе, и в революционере, и в жизни, и в идеях»¹⁸⁵².

В общем, Лебединцев — как можно судить из приведенных свидетельств — не всегда смотрел на людей мрачно и многих из них считал заслуживающими уважения, любви или сострадания. Но в целом его взгляд на человечество и возможность будущего торжества идеалов добра, свободы, правды и справедливости был крайне далек от оптимизма. И в этом отношении он оказался прозорливее, чем почти все представители революционного и либерального слоя тогдашней России.

* * *

Итак, по возвращении в Одессу Лебединцев устраивается на работу в местное отделение Пулковской обсерватории. Там он, по словам Жаботинского, навестившего его где-то на рубеже лета и осени 1906 г., чаще всего проводит ночные часы, а днем спит¹⁸⁵³. Впрочем, достаточно много сил и времени он тратит на революцию, и на сей раз всё обстоит гораздо серьезнее, чем в студенческие годы.

Лебединцев сочувствует эсерам, и обсерватория становится местом конспиративных свиданий¹⁸⁵⁴. Зильберштейн и Жаботинский в один голос свидетельствуют, что в квартире, где он жил,

хранились в большом количестве взрывчатые вещества¹⁸⁵⁵. Там же укрываются от полиции революционеры, в том числе некая девушка, бежавшая из здания военно-окружного суда, куда ее привезли под конвоем. Более того, биограф Лебединцева — правда, без каких-либо подробностей — передает, что он даже принял личное участие в одной из вооруженных экспроприаций казенных сумм¹⁸⁵⁶.

Как могло получиться, что скептик и пессимист, который — пусть с оговорками — не верил в природную склонность человека к добру и сомневался в осуществимости социальных идеалов, сделался революционером, а впоследствии и главой ЛБО? Ведь люди такого типа чаще становятся консерваторами или вообще отстраняются от всякой политики.

Яркое объяснение этого феномена дал на основе имевшихся у него материалов Зильберштейн. Он утверждал: «Жизнь В. В. была постоянной борьбой света и мрака, прекрасных порывов и разочарований. <...> Пессимизм бывает двоякий: либо он ведет к полной апатии, либо он взрывается страстным нетерпением и недовольством могучего духа, стремящегося вырваться из оков. Пессимизму В. В. была присуща именно эта бунтарская активность, гордость и титанический размах. <...> Революционная деятельность В. В. была своего рода подкопом под „вавилонскую башню“ человеческих несовершенств»¹⁸⁵⁷.