– Ещё бы, потомственный чекист, питерец…

– Ого! Опять есть биографию делать с кого…

– И ради чего сплотились, попёрли? И душат, душат…

– Умоляю вас! Спешат активы хапнуть, переделить…

– И всё же кто…

– Душитель свободы ваш Путин, вот кто…

– Побойтесь бога, кого он задушил? Всего-то отвадил Гуся, Берёзу и Унгурова ногами открывать кремлёвские двери…

– Руками – можно?

– Не всё сразу!

– Гуся с Берёзой так отвадил, что в бега куда подальше пустились…

– Умоляю вас, пора было еврейский капитал приструнить…

– Унгуров? Он свой, за страну болеет, и Патриархат в Кремле за него просил…

– Здоровья ему, богатырского…

– Умоляю вас, нам тоже здоровье не повредит!

– Блеск! Ещё подлейте…

– Вчера я во Франкфурте пересаживался, так Унгуров в ресторане подливал и подливал себе, в хлам накачался, когда его утихомирить хотели, на немца-официанта полез с кулаками, потом михайловский гимн запел…

– Я и говорю, что он свой…

– Если свой, то только наполовину! Отец у него мулле касимовскому прислуживал, точно знаю…

– Свой, свой в доску, мусульмане наши братья на век…

– А я говорю – душитель! И с диктаторскими замашками! Собрался на третий срок, предал великую идею свободы…

– Уверены, что собрался?

– Не сомневайтесь! Свобода медным тазом накрылась, но мы…

– Вы… вы – бесы, господа левые либералы! Всех через коленку согнуть хотите.

Иди, смотри… Старался не терять из виду Тиму; смотрел и слушал.

– Вы сами, вы сами, бравируя своим консерватизмом, смыкаетесь с демшизой!

– Чтобы гарантировать стабильность, спонтанные позывы и прорывы свободы осталось взять в интеллектуальную раму… Не Арганов ли? Сошёл в рай с телеэкрана, пора выпить и закусить? О, не один Арганов сошёл, не один…

– Согласен, согласен! И всё-таки мы, замыкаясь в умозрительных схемах, постыдно не любопытны, не хотим замечать сколь естественно новизна прорастает снизу, из гущи народной, вот, к примеру, по пути сюда… – Соснин обернулся на голос Эккера, и он с экрана сошёл? – По пути сюда набрёл на площадку, где мило играли самодеятельные музыканты! Там стояла когда-то Шереметевская усадьба, шумели вековые дубы, но время, время… и вот дубовые пни заботливо обнесли чугунными столбиками с цепями, отвели в сторону шоссе, на петле бывшей дороги, огибающей пни, из бетона отформовали…

– Это там, где вечная теперь пробка?

– Да, да! – возбуждался Эккер, – и автомобильная пробка убедительнее, чем статистика, свидетельствует об укреплении среднего класса, все на машинах, средний класс – залог стабильности.

– Стабильность не в пробке у пней, а за кольцевой дорогою поищите!

– Что я за кольцевой дорогой не видел?

– Не видели, как народ живёт!

– И как же?

– Как в Африке! Только мёрзнет.

– Укрепление среднего класса? Стабильность? К взрыву идёт дело, господа либеральные мечтатели, к страшному кромешному взрыву.

– Личное мнение изволите излагать, Устам Султанович, или всего Исламского Комитета? – съязвил Арганов.

– К взрыву?! Оглянитесь по сторонам – мы собираем камни! Разве здесь, в «Плаза-Рае», не бросается в глаза благотворность и, подчеркну, общедоступность достижений цивилизации? Среднему классу гарантируется удовлетворение всех потребностей!

Арганов наклонил лысину, слушал, на губах Мухаммедханова, медлительно наливавшего «Боржоми», застыла глумливая улыбочка.

Светились постеры с чувственными бледно-розовыми губами… один, второй, третий. На четвёртом постере холодным огнём горели серые широко раскрытые глаза… где-то видел эти губы, эти глаза.

«Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»!

Порхали лазерные рекламки, порхали райские птички с подносиками… личики иных птичек и голые их животики при ближайшем рассмотрении были присыпаны серебряной, золотой, брильянтовой пыльцой, драгоценными микроскопическими веснушками. «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей», «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! – наперегонки летящие буквенные цепочки, сталкиваясь, свёртывались в пёстрое облачко.

Комплесное шоу-зрелище, какие могли быть к нему претензии? Возможно, пластическими вольностями, развесёлостью и пестротой своей оно вообще отвечало не столько специфике райской функции удовлетворения всех желаний, сколько глубинным запросам и свойствам своего времени, его авральному, при остановленных часах, ускорению, когда… когда маячит, если не случился уже, конец истории, а надо ещё столько всего успеть! Всё драматичное и трагичное, чем чревата жизнь, всё возвышенное, серьёзное, строгое, весомое пребывало, несомненно, и в этом застойно-авральном времени, где, как и в любом другом времени, рождались и умирали, однако выражалось всё это – здесь хотя бы, в мельканиях и замешательствах земного рая, – не концентрированно, как когда-то, в целостные эпохи, помеченные великими памятниками искусства, а дробно, почти распылённо. Слепленная из эфемерностей, мельтешаще-напористая среда органично несла в себе дисперсные содержания момента, да, дисперсные содержания во всей их совокупной, словно застывающей напоказ, словно позирующей, красе.

– Оча-а-арова-а-тельная шляпка! – кокетливо кинулась, отрабатывая рекламную акцию, эстрадная дива в многолепестковой шляпке-хризантеме, выплетенной из белой соломки, и синей свободной юбке до розовых, как у пластмассовых манекенов, щиколоток.

Кружил, кружил по площади.

– Внимание автомобилистов! Пробка на…

Это не форма, собравшая воедино много пространств и форм, – с дураковатой ухмылкой напоминал себе, – это формат, хотя пространства и безграничны, это искусство не компановки, но всеобъемлющей завлекательной упаковки. Надо же… уютные закутки для потех и утех кокетливо вгрызались в самые суровые и неприступные из обступавших площадь, сложенных из дымчато-рваных камней фасадов! Со второго этажа и до вписанной в крутую, с блестящими чешуйками стёкол, крышу мансарды – бизнес-центр высшего класса, внизу – слева и справа от массажных салонов с полуголыми азиатками-кудесницами и школ спортивного рок-энд-ролла, где дёргались пары в трико и атласных брючках – словно произведения гигантов-стеклодувов, полусферические витрины, за ними – приоткрытые для нескромных взоров, преувеличенные альковы, выстланные туркменскими узорчатыми половиками ручной работы! Какие радости сулила хотя бы задрапированная зелёным и оранжевым шёлком тахта для возлюбленных из рода Гулливера с тугими, белыми и коричневыми, игриво вышитыми подушками, на них воспроизводилась статичная акробатика Камасутры!

А какие кренделя вывязывали над головами подвесные воздуховоды, тянувшиеся из кухонь! Каждый – из оранжевой, лимонно-жёлтой или бирюзовой платмассы, из тусклых оцинкованных коробчатых профилей или в виде блестящих гофрированных змей – казалось бы, имел свой маршрут, а все вместе… воздуховоды страстно спутывались, смело протыкали встретившиеся им на пути фронтоны и своды, дорогие, изысканного дизайна люстры, расписные плафоны, с насмешливой стыдливостью заслонялись там и сям чёрными ли, густо-лиловыми перфорациями, а то и намеренно грубыми, словно из подвальной котельной, ржавыми железными сетками, которые вдруг обрывались, чтобы дать какому-нибудь яркому удаву вволю поизвиваться, пересекая туда-сюда ленты окон, за стёклами же, с дразнящей независимостью от развесёлой хаотичности извивов-виляний скользил панорамный лифт.

Иди, смотри. Но сколько можно ходить, смотреть?

– О тяжёлой болезни «Омега-банка» слыхали? – долетал зычно-самодовольный баритончик Мухаммедханова, полыхавшего огненно-красной вязаной жилеткой из-под расстёгнутого клубного пиджака с золотыми пуговицами, – если бы слыхали, не радовались бы музыке на каких-то пнях. Часы стояли.

– Пусть умирает поскорее, чем меньше сомнительных банков, заменяющих прачечные, тем… пусть, туда ему… – вскрикивал, размахавшись руками, Эккер, – всё, всё, кризис оздоровил экономику, поставил крест на бандитском капитализме!