– Я-то вас сразу узнала, Илья Сергеевич, мы давно-давно виделись, столько воды утекло, но не меняетесь, – с неожиданной лирической доверчивостью прижалась блондинка и взмахнула ресницами, сказала тихо, – что-то плохо выглядите опять, устали? И скорбите, скорбите… всё-таки общая судьба. – Да, – сокрушённо вздохнула, – такой удар, ужасно, ужасно.

О чём она? С кем – общая судьба? Какой удар? Что – ужасно? И что-то знакомое было в ней: смех и вздохи, родинка над губой…

У чугунных перил колбасила молодёжь с пивными бутылками в руках; блестящие глаза, разгорячённые лица, кто-то выпустил воздушный шарик.

– Крутится, вертится шар голубой, – внезапно завёл дивно поставленным сильным голосом рулевой.

– Каково? – гордо мотнула песцовыми плечами соседка, – волновался, трясся бедняжечка, видели, как пот утирал? Ему послезавтра Мазепу петь в «Ковент-Гардене», а сегодня впервые за штурвал взялся! До последней минутки гадали выгорит ли затея, речная инспекция лицензию на управление плавсредством мурыжила, там хуже, чем в ГАИ, засели взяточники и волокитчики, но мы мечтали, чтобы звезда из Мариинки и управляла флагманским банкетным судном, и пела, ведь гондольеры так по-оперному петь не умеют… и чтобы на воздухе…

Рулевой пел и брал влево, влево.

– Боялся, что спеть не сможет без концертного фрака.

Ещё левее… – прицелился в узкое горлышко, поднял нос.

И в Зимней Канавке случился оперный шторм.

Чёрные, с плывучими небесными отсветами волны бились о гранитную стенку, мгновенно отражались и ударяли в борт, но шаланда, кренясь, не успевала захлебнуться, тут же настигал удар в другой борт, и чёрный вал с пеною взлетал выше крыш, а корпоративные юбиляры хохотали глупо, громко и беззаботно, шторм-аттракцион возбуждал, веселил, пугал, как американские горки; громче забренчали гитары, забили в бубны цыгане, пёстро мельтешившие на корме. – Море волнуется – раз! Море волнуется – два! – заливаясь звонким смехом, блондинка забыла о своенравном песце, схватила Соснина за локоть, словно он мог защитить её от стихии. – Ого-го-го-о! Юбилей удался – и килевая, и бортовая качки! И потемнело, как же потемнело, когда сблизились берега! Угрюмо-плоские, резко рванувшие ввысь фасады, сжимая канал, угрожающе качаясь, не унялись – всё ещё рвались вверх, вверх, небо вытеснялось ими из поля зрения, недостижимое, оно светлело лишь под угольными арками мостиков.

– Море волнуется – три!

И какое же необозримое, какое высокое небо упало на головы, едва нос взрезал стекловидную невскую рябь! Упало, смахнуло скопище вертикальных уступов, плоскостей, прерывистых, устремлённых ввысь линий? – плотный каменный ландшафт исчез за спиной, показалось, мгновенно переродился в распластанное обрамление водных просторов с доминированием единственной, зато игольчатой, вертикали – колокольни, продлённой ввысь шпилем.

Ветерок?

Соснин оживал.

Жёлтая парчовая нить окантовывала огнём зари бастионы Петропавловской крепости, но чуть выше протяжённых стен с башенками матовое небо шафранно теплело, даже розовело слегка от мглистой подкладки ещё не угасших закатных красок, омывавших острый графический силуэт.

Оглянулся.

Пусть и сносимые течением, покачивались на середине Невы… пирующие, поющие шаланды в кильватерном строю выплывали из Зимней канавки следом.

– Приглашены все влиятельные клиенты нашего патриотического банка, – радостно объясняла Соснину ухаживавшая за его тарелкой блондинка, – сколько лодок, сколько лодок! Такого веселья, на вольном таком просторе, на водных праздниках в Венеции вовек не увидеть, там лодки из-за тесноты борт о борт или о цоколи дворцов трутся, бьются! А от Медного Всадника будет какое зрелище! – разводом мостов насладимся, постреливая шампанским! Рыбки по-гурийски хотите? – не дожидаясь согласия, положила золотистый кусок, ложечкой добавила гранатовых зёрнышек.

– Почему меня-то пригласили? Я не только не влиятельный, но даже и не клиент! – недоумевал Соснин.

– Часом расскажете обо всём, что видели, а? – откликнулся дохрумкивавший жабры банкир, – мы-то, повязанные банковской тайной, помалкиваем. И захохотал, радуясь удачной остроте.

– Расскажете? А то будто бы и не было нас, будто бы мы не жили, – подхватила загадочную тему блондинка, кокетливо зарываясь подбородком в белого пушистенького зверька; осоловелый батюшка пучил бараньи глазки.

– Я, по вашему, в летописцы сгожусь, или, чего доброго, в банкописцы? – пробовал вяло отшутиться Соснин.

– Не зарекайтесь, не зарекайтесь, с кем не бывает…

– Вдоль по-о Питер-р-р-ско-о-й, вдо-о-ль…

Опустил руку за борт, в воду; холодная.

Нева раздваивалась у Стрелки Васильевского острова, солист-рулевой, похоже, не справлялся с коварным течением – шаланду сносило, упругая дуга стенки, шапки лип были всё ближе, ближе; в невнятице нахлынувших картин, слов и песен угадывался неумолимый сюжет, услыхав «расписные Стеньки Разина челны», съёжился… и вслед за отчаянием беспомощности испытал вдруг необъяснимый прилив сил и бодрости, привстал, когда шаланда изготовилась чиркнуть пузатым бортом о пъедестал гранитного шара, оттолкнулся одной ногой от скамьи, другой – от борта, да так, что шаланда, качнувшись, чуть не зачерпнула воды, и с тяжеленной сумкой ловко выпрыгнул на брусчатку.

– Успели, успели! – с озадачивающей радостью зааплодировали хмельные пассажиры, многие схватились за фотокамеры, чтобы заснять на прощание Соснина, к овациям и фотоажиотажу бурно присоединились и на шаландах сопровождения, сбившихся – на Венецианский манер? – в анархическую флотилию. Но – пьяный гам, крики, музыка удалялись, смолкали за Дворцовым мостом.

Ветерок пронзал, остужал; повезло ещё, что свитер, не помещавшийся в сумке, не утонул в момент прыжка, только рукав промок.

Натянул свитер. Плавно закруглявшиеся гранитные ступени терялись в тёмно-коричневой глубине; стоял над холодной блестящей водой.

Нева, широкая и пустынная, мощно обтекала гранитный мыс.

От эрмитажного дебаркадера сонно заскользил в опускавшемся тумане белый снаряд, оказавшийся «Метеором»… на траверсе Малой Невы встал на крылья, улетел под Биржевой мост.

Игла, проколов туман, засияла.

Пустынно, тихо. Лишь всплески у ног.

И – всплески вёсел, всё ближе, всё громче.

В тумане темнел, приближаясь, большой баркас.

Соснин почуял запах верёвок, просмолёного дерева.

И увидел бородатого старика-перевозчика в мешковине.

Он медленно, сноровисто выгребал назад, сдерживая течение.

Скрипели уключины… Баркас покачивался у гранитных ступеней.

Дожидался кого-то?

Перевозчик зло глянул на Соснина, налегая на левое весло, правое оставил неподвижным в уключине, зачерпнул некрашеной деревянной ложкой невскую воду, пил…

Сопрел, что ли? Старик по-богатырски повёл плечами, расстегнул на застиранной синей рубахе без воротника белую пуговицу под задраной бородой, у горла.

Знобило, свитер не грел.

Трепетали на ветру липы.

Пропустил момент, когда из-за спины, слева и справа, следуя пафосной мизансцене какого-то дьявольского спектакля, начали спускаться по пандусам, толкаясь, гомоня, стуча зубами, бледные продрогшие люди.

С кроткими глазами, стеснённые в движениях, они торопливо, хотя и боясь свалиться в холодную воду, забирались в баркас, самых неловких перевозчик подгонял, угрожающе замахивался веслом… баркас заполнялся, тяжело переваливался с борта на борт; плескали волны.

Непереносимый, до кончиков пальцев, озноб.

Ледяные уколы брызг.

Баркас переполнялся и будто бы вырастал, на подобных, хотя и не таких больших баркасах в путину выходили за корюшкой, на этом – теснились плечом к плечу, заслоняя гребца, многие, очень многие путники, вёсла торчали в стороны из подвижного слитка покорных разношёрстных фигур, а по пандусам спускались, спускались…

Вдруг увидел там, в толчее на баркасе, весёлого, хитровато улыбавшегося Лёню Соколова. Лёня призывно махал кому-то, кто был ещё на причале, тут из-за спины Соснина выскочил, словно опаздывал, и запрыгнул в баркас большеголовый, с растрёпанной шевелюрой, запыхавшийся… Лёня его подхватил… да, Акмен со связкою книг подмышкой; спешил, не мог отдышаться.