– В подсерии «Культурный ракурс и дискурс»! – ускорила темп Иза, не стесняясь, глянула на свои часики и объявила новости.

– Громкое заказное убийство! И снова в Санкт-Петербурге! Крыло шикарной машины, грязь, в лужу крови уткнулся рыбьим лицом молодой человек в строгом тёмном костюме; фотовспышки, криминалисты, склонившиеся над трупом, милицейские чины – президент фирмы «Salamander» в «Океане» убит выстрелом в… по сообщению агентства журналистских расследований «Бандитский Петербург» на месте преступления найдены пистолет «ТТ» с глушителем, гильзы… пресс-секретарь холдинга «Красный треугольник», пытающегося завладеть контрольным пакетом акций… выразил искренние соболезнования и опроверг…

– Григорий Явлинский заявил, что не удивлён случившимся. Это, по мнению политика-отказника, – прямое следствие преступных реформ Гайдара-Чубайса… Яблоко протестует…

Как может протестовать яблоко?

– Наш корреспондент на Северном Кавказе… двое из раненых в Чечен-ауле скончались в госпитале… продолжается минная война, три бойца внутренних войск погибли на мине-растяжке…

– Сколько погибло?

– Не расслышала, там каждый день гибнут.

– На информационную ленту поступило открытое письмо заслуженных деятелей науки и культуры в защиту чести и достоинства русского изобретателя Романа Познанского, предложившего проект спасения Пизанской… мы, наследники… подковавшего блоху, протестуем против недобросовестных… среди подписавшихся: Павел Бухмейстер, Владилен Филозов… всего… подписей…

– Красотища! На полу-то что наворочено?!

– Италия!

– С ума сойти! Не поскупились, плитки-то, думаю, на вес золота.

– Турфирмы, слышала, скинулись.

– Что взяла, зразы?

– Соблазнилась, все писатели так нахваливают.

– С минуты на минуту ожидается вердикт жюри, заседающего в ресторане «Серебряный Век», напряжение за обеденным столом нарастает, но жаркие споры в жюри…

– Сегодня из Санкт-Петербурга вылетел в Париж почётный гость Всемирного Клуба Петербуржцев и Федеральной Службы Безопасности, искусствовед с мировым именем… Продолжение беседы с Анатолием Шанским, записанной накануне его отлёта, смотрите после выпуска новостей.

Замельтешила реклама.

Стволы, лианы… кувыркания обезьян в ветвях.

Полуголые охотники углубляются в джунгли, чтобы мы насладились плодом любви! Попробуйте плод любви!

И – попробуйте тайские лакомства из «Райской раковины»: папайя, фаршированная моллюсками, «Пассио» с улитками в банановом соусе, «Карамбола», суп «Том Ям» с креветками, листьями каффира и лимонной травой.

– Постмодернизм стал ругательным словом, – возобновила беседу Иза.

– Да, это самое неприличное из ругательств, которое я слышу в приличном обществе, едва услышу, хочу схватиться за пистолет, но, увы, – заулыбался Шанский, – я безоружен и потому вынужден терпеть… словечко это и раньше, до всемирного злоупотребления им, мне казалось противным, а уж до чего противны и занудны его фанатичные французские философы-толкователи! Однако помеченное этим словечком искусство, обрушившее прошлые ценностные иерархии, своевольно обживающее исторические пространства, худо-бедно собирает по осколочкам мир, который разломан в реальности.

– Поясните, ведь постмодернизм не способен одолевать хаос, он по сути своей вызывающе и раздражающе фрагментарен.

– Это, – улыбался Шанский, – как посмотреть! С одной стороны, постмодернизм фиксирует вмятины, разрывы, дыры в сознании, с другой, собирание, склеивание по новым правилам есть и сам творческий процесс, и его образ, скрытный стимул постмодернизма – борьба с идейной и образной фрагментарностью, с разрывами и специализациями.

– Как практически видится вам такая борьба?

– Между двумя разнородными фрагментами втискивается третий, в образовавшиеся промежутки четвёртый, пятый; размножаясь, фрагменты измельчаются, срастаются.

– При механическом-то соединении?

– Почему механическом? Не забывайте, художник – стихийный гармонизатор. Только художник-постмодернист не гнушается и фрагментов хаоса при компоновке своих гармоний.

– Толчея фрагментов… – задумчиво произнесла Иза.

– Порождающая толчею образов! – обнадёжил Шанский.

– Фрагметы измельчаются, а образы? – всё ещё сомневалась Иза.

– Изанька, здесь нет и быть не может прямой зависимости.

– Что в пределе измельчения?

– Если речь о литературе, то – слово! Получится внешне вполне традиционный, но внутренне – другой текст.

– Простите, Анатолий Львович, но сие – художественная утопия! И губу от смелости закусила.

– Конечно, хотя об утопии я бы предпочёл поразмышлять позже, в контексте особенностей петербургского текста.

– Согласна! Но пока – ключевая мысль из вашей лекции, цитирую по копирайту, распространённому информационно-издательской службой «Райской раковины». Скосилась в листок. – «Постмодернизм… оперирует знаками и массивами знаков, его поэтику творят касания культурных поверхностей, расшифровки следов, игры условностями художественных методов и приёмов, аллюзиями и раскавыченными цитатами». Иначе говоря – искусство, скользящее по плоскости ли, рельефам; модернизм, пусть болезненно, но углублялся в тайные изнанки и извилины психики, а постмодернизм, если верить манифесту одного из вдохновеннейших его теоретиков, – коварно улыбнулась, – глубину отвергает как ценностную категорию.

– Я, Изанька, не согласен! – ласково пискнул Шанский, – искусство временами пресыщается самим собой, тогда-то и меняются оценки и критерии глубины, в постмодернизме глубину задаёт композиционная структура ячеек текста, язык их сочетаний, но не содержательное их наполнение. Таков, кстати, Петербург – слепок цитат, разностильных, отнюдь, не первосортных поверхностей, а до чего глубок… и – оригинален! Чужие идеи, мысли, слова – дрожжи постмодернизма, заражающего культуру особым пониманием новизны и, стало быть, глубины. Шанский повторял известное Соснину, но прежде, в лекциях, в застольных спорах, он задиристо предполагал, ныне, в ранге искусствоведа с мировым именем, с благожелательно-вальяжной твёрдостью констатировал.

– Город-текст – намёк на священную книгу жизни? На её ежегодный круг чтения?

– После лекции мне задавали этот вопрос. Да, мне близок такой взгляд, ибо мир – чудо, и текст – чудо, мне близка вычитанная у иудаистских мудрецов метафора чудесного сотворения текста: стопку листков бумаги ворошил и перелистывал ветер, который, опрокинув ещё и склянку с чернилами, заполнял, пока не заполнил, буквами-кляксочками все-все страницы… И чтение Торы по кругу… разве это не намёк на кружения по открытому, незавершённому городу-тексту, кружения, которые обещают чудо?

Соснин не поверил ушам, глазам… как Шанский всё это разузнал? Он что, читал… как убедительно умел он сделать чужие слова своими! И провозгласить…

– Одиночное чудо?

– Всякий раз наново воспроизводимое, художник неусыпно ищет творческий ветер.

– Вы упомянули о дрожжах чужих идей, мыслей. А мне кажется, что творческие дрожжи уже вообще отсутствуют, искусство обречено на самоповторы, художникам, по-моему, досталось перебирать чужой бисер.

– Отчасти так.

– Почему отчасти?

– Потому хотя бы, что художники – разные, некоторые так бисер перебирают, что что-то новое неожиданно получается.

– То есть…

– О, я готов углубиться, – рассмеялся Шанский, – идёт? Но будет ли это кому-нибудь интересно? Не боитесь, что обвалятся на канале рейтинги?

– Анатолий Львович, смелее, у нас эфир для интеллектуалов! – очаровательно улыбнулась и объявила концертный анонс.

Как она звала, как она ждала, как она пила виски, леди Гамильтон, леди Гамильтон, ты была в моей жизни! – проорал лохматый малый в муаровом камзоле, осыпанном морскими звёздами, блёстками.