– Даже холодильник «Морозко» генератор не потянул, на одну лампочку и куцый вентилятор хватило, – горячо дыхнул Фофанов.

– Расселись? – обозрел высокое собрание Филозов, – пора и честь знать. Для начала краткая информация, увы, прискорбная. Накануне получено официальное извещение МИДа, наш коллега Хитрин трагически погиб в ходе вспышки Иранско-Иракского конфликта при бомбёжке Басры: прямое попадание в квартиру. Прошу почтить светлую память Юлия Юрьевича вставанием.

Филозов наклонился вперёд, с усилием приподнял зад.

И все за ним зады приподняли – ссутулившись, согнув шеи и упёршись затылками в дощатый, небрежно зашпаклёванный, так и не побеленный потолок.

– А у Лапышкова ночью обширный инфаркт случился, – скомкал минуту молчания Фофанов, – его супруга спозаранку меня подняла, просила помочь с качественной больницей, но я спешил на лоцманский катер.

Филозов выразил сочувствие сокрушённым вздохом.

– Ум-м-ма н-не п-п-приложу, к-как бы мы тут п-поместились, если бы Т-тихон Ив-ван-нович, дай ему бог зд-д-доровья, не заболел? – размышлял вслух Фаддеевский.

О крышу ударил мяч, запрыгал к воде, вдогонку, хохоча, припустила коротконогая нимфа, за ней – рослый загорелый фавн в синих плавках.

– Прошу садиться, – проглотил остаток сочувственного вздоха Филозов, – пора ставить точки над «и», мы непростительно тянули с решением, но Салзанов наотрез отказался судебный процесс откладывать, пригрозил, что не позволит пару в свисток уйти, тем паче органы ударно следствие завершили, вот, – помахал бумажкой с гербом; Соснин, измученный тошнотой, духотой, с усилием поднял глаза: на бумажке был энергичный чернильный росчерк от Стороженко.

– Не скрою, – Филозов взмахнул кнутом, – служебные упущения наших товарищей получили нелицеприятнейшие оценки, которые высокий суд подтвердит или опровергнет, но, опережая в любом случае справедливый вердикт, – достал пряник, – скажу, что мы суд снабдим положительными характеристиками на обвиняемых, не поможет – привлечём авторитетного общественного защитника, в частности, выразил готовность помочь Виталий Валентинович Нешердяев, чья репутация безупречна; если же неопровержимая юстиция припрёт к стенке, то, как обещал, – возьмём на поруки.

Врёт, не стесняясь, характеристики уже у следователя прокуратуры, – с тоской вспоминал Соснин.

– И давайте откровенно, – снова потянулся к кнуту, – я верил, что Илья Сергеевич и без адвоката сумел бы доказать в суде свою невиновность, но теперь сомневаюсь, что и лучший из хитроумных защитников ему поможет. Брезгливо потряс листками вымученной Сосниным справки. – Положа руку на сердце, не стыдно, Илья Сергеевич? На ответственнейший процесс выходишь, а не хватило чутья и опыта докумекать, что красоте, как на неё не молись, не дано верховодить прочностью, пользой? Азбуку профессии из памяти вышибло? Со столь убогой аргументацией обвинитель тебя вмиг туширует на обе лопатки, будь у нас суд присяжных, от тебя бы и самые сердобольные из них отвернулись! С сокрушённо-сожалеющей миной Филозов листал справку. – Тьфу, вместо чётких, ясных обоснований тень пустословия на плетень навёл, в наукообразной своей галиматье уважаемых людей копаться заставил. Бухмейстер Павел Вильгельмович, умница, эрудит, и тот, когда дочитал, признался – прости великодушно, Владилен Тимофеевич, ни хрена не понял!

Блюминг, отравленный страхом, побледнел сверх мочи – ждал своей очереди. И Фаддеевский испуганно вздрогнул, вжался в столик впалой грудью, запустив руку в чащу бороды, чесал подбородок.

– Что за писаную торбу с собою тащил? Секретную защиту припас? – тем временем миролюбиво терзал Соснина Филозов под одобрительные похрюкивания Фофанова.

Достал из сумки, протянул толстый том. – Это отчёт об антисейсмическом усилении панельных конструкций. Из Тбилиси профессор Адренасян прислал.

Блюминг опасливо скосил профиль, Фаддеевский, чьё любопытство пересиливало испуг, взял том не только для того, чтобы передать, но и полистал. – Он-н-ни устарелым «Алголом» зарядили машину, эт-т-то п-п-пройденный эт-т-тап для н-нашего ц-центра. Разочарованно пододвинул отчёт Филозову.

– Поздно! – Филозов брезгливо оттолкнул том; обратно заскользил по столешнице, Фофанов задержал у края мясистой лапой с толстыми ломаными ногтями. – Поздно! – с наслаждением повторил Филозов, – так нерадивый студент спохватывается накануне экзамена, перед смертью… слыхал? И знаешь ли, – не мог остановиться, – крашеное яичко к какому дню дорого? А ложка – к чему? Так-то, к обеду! Мы давно и десерт дохрумкали! – поздно… вот, полюбуйся-ка чужой, но классной работой: у следствия все документы к процессу готовы! Все! И прискорбно, что Семён Вульфович из ложной солидарности с Ильёй Сергеевичем, не иначе, упорствует в столь же проигрышной позиции…

– Как это поздно?! – визгливо взвился Файервассер, едва не пробил макушкой крышу, – с первого заседания комиссии я твердил, что отпускная прочность бетона – по ГОСТу, однако никто не слушал меня, до сих пор в журнал испытаний не заглянули. И вдруг – всё, документы готовы, поздно! Замысел ясен – усыпить ум, вогнать в бесчувственность… Но я не согласен, отнёс следователю Стороженко заверенную копию лабораторного журнала и докажу…

– Поздно… у тебя кто-то другой всегда виноват, кто-то усыпил, вогнал! А не ты ли, собирая и подшивая бюрократические бумажки, всю комиссию в цейтнот вогнал? Не по твоей ли милости флажок на часах завис, хотя нам ещё переплётчиков надо в воскресенье на трудовой бой поднять, а мне всё воскресенье корпеть придётся над резюме отчёта для Президиума Юбилейного Комитета?! И не забывай, Семён Вульфович, коли в сутяжничество пускаешься, инициатива наказуема! Ты, конечно, – съязвил Филозов, – всемирно известный невольник чести, но чтобы добровольно в смертники записаться, чтобы так желать поэффектней себя угробить? Повысил голос. – Да, всё! Склянки пробили, поезд ушёл, финита ля… Да, Семён Вулфович, – громко хлопнул ладонью по столику, – хватит ломать комедию!

– Если не у демагога-Стороженки, то в суде докажу, – помахал листками с круглыми лиловыми печатями и витиеватыми автографами нотариуса.

– Специалист высшей пробы, а не понимаешь, что суд от тебя чистосердечного признания ждёт, поверь, лишь признание приговор смягчает!

Семён вхолостую истратил взрывной запал, зашептал Соснину в ухо. – Виноват, виноват. Нет, юридически я чист, и ты… Но мы виноваты в том, что терпим их, терпим… они помыкают нами, ноги вытирают…

– Однако мы отвлеклись на эмоции Семёна Вульфовича, сбились на перепалку, – снова ухватил бразды правления Филозов, – теперь давайте…

Ветер гнул упругие кусты, купальщица, держась за ветку, опасливо ступала в цинковую волну.

– По главным вопросам ясность достигнута, – чеканил в гробовой тишине Филозов, – необоснованное прочностными и функциональными требованиями расположение оконного проёма в торцевой стене башни ослабило её конструктивный контур, хотя формально сохранялась нормативная жёсткость. Однако с учётом вопиющего обрушения никто нам не дозволит быть формалистами – из-за злощастного окна контур терял, говоря грубо, открытым текстом, дуракоустойчивость, и потеря эта при реальном, а, увы, не желаемом для всех нас протекании стройпотока угрожала… К сожалению, и отпускная прочность бетона, как, впрочем, и раствора в платформенных швах, по причине нехватки, прошу прощения, той же дуракоустойчивости были недостаточны, чтобы… Таковы предварительные, допускаю, спорные выводы следствия, но, повторю для непонятливых, – назидательно глянул на Соснина с Файервассером, – последнее слово останется за судом. А пока нам надлежит инженерно подготовиться к ускоренному усилению домов-угроз, ибо каверзные инженерные вопросы, на беду нашу от социально-болезненной проблемы вероятных расселений неотделимые, по закону подлости обязательно всплывут на процессе. Но – мыслию по древу не… Роман Романович, уложитесь в пять минут?