— Я думала, что это уйдет. Типа, когда я познакомилась со своим «сладким папиком», у меня хорошо получалось с ним встречаться, но этого было недостаточно. И это ничего не меняло к лучшему. Но теперь это ну вообще ничего не меняет. Я по-прежнему совершаю те же поступки, только теперь это моя работа.

— Ну если эта работа отнимает у вас столько сил, зачем вы ею занимаетесь? — спросила Хоуп. — Зачем продолжать?

— Потому что… у меня хорошо получается. Мне она нравится. В смысле, я ее обожаю. Ну, обожаю некоторые ее составляющие. — Я снова вцепилась зубами в рукав.

— Какие именно составляющие вы обожаете?

— Те составляющие, которые… не знаю. У меня хорошо получается. Это доставляет удовольствие.

— Доставляет ли?

— Ну… — Я задумалась. — Я обожаю своих мужчин. В смысле, некоторые из них — действительно мои друзья. И они дружат друг с другом. Я создала сообщество… И еще исполнительство. Творческая деятельность. Я получаю возможность делать эти безумные и дикие вещи и находить людей, которые на них откликаются. У меня есть власть. Это просто восхитительно, на самом-то деле! — Я заулыбалась и лишь через пару секунд вспомнила, зачем оказалась в ее кабинете.

— Это просто… Сейчас стало очень трудно это делать. Я начала бояться выходить в эфир. Не знаю, что произошло. У меня была настоящая страсть к этому. Я никогда раньше не понимала, что имеют в виду люди, говоря про страсть. — Я вгляделась в ее лицо. Не смогла понять его выражение. И продолжала: — И, я имею в виду, я бросала все, чем в своей жизни занималась. Любую работу, любой клуб, любой инструмент, на котором пыталась играть. Я столько рабочих мест сменила! У меня очень плохо получается быть человеком. Я не могу просто бросить и это тоже.

— Значит, именно это держит вас в этой профессии? Страх бросить?

— Нет. Ну… да. Наверное. К тому же мне это нравится, я говорила.

Хоуп сделала очередную заметку. Я ждала ее ответа. Она перестала писать и пристально всматривалась в меня.

— Может быть, мне следовало бы бросить? — спросила я осторожно, пробуя эти слова на вкус.

— Что вы ощущаете, когда говорите это? — спросила Хоуп, снова держа наготове ручку.

— Когда я говорю — что?

— Когда говорите, что вам следовало бы бросить.

— Ой, не знаю.

— Что же, скажите это еще раз. Обратите внимание, как это ощущается. В вашем теле.

— Ладно. Мне следовало бы бросить. Мне следовало бы бросить. — Я вытащила изо рта рукав. — Я собираюсь бросить.

— Что вы чувствуете?

Я сжала губы, ощущая вновь подступавшие слезы. Хоуп улыбалась мне доброй улыбкой. Она была слишком хорошей — это пугало.

— Облегчение. Наверное. — Я начала плакать. — Наверное, я чувствую облегчение. Я ощущаю контроль.

Хоуп написала очередную строчку. Я смотрела, как она пишет. Мне нужно было еще кое-что ей сказать. Кое-что большее. Я не могла заставить себя это сделать.

Я всегда была контрол-фриком. В детстве верила, что вдыхаю все плохое, что случается в телевизоре, и все это плохое случится со мной. Чтобы защитить себя, я завела привычку с силой выдыхать по время рекламы лекарств, информационных выпусков об автомобильных катастрофах и сериала «Закон и порядок».

— Ты похожа на курильщицу, — выговаривала мне мама. — Что ты вообще делаешь?

— Ничего! — говорила я, выдувая воздух сквозь губы в сторону открытого окна. Просто выдыхаю рак, глупенькая.

По вечерам мне нужно было сказать «спокойной ночи» конкретное число раз и очень конкретным способом. Я отсчитывала двенадцать ударов сердца, а потом кричала: «Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа. Увидимся завтра утром». Я должна была формулировать именно таким образом, поскольку этот ритуал защищал меня от возможности умереть во сне. Если я сбивалась, необходимо было повторить все заново. Снова, и снова, и снова. Я никогда не откладывала в сторону книгу, дочитав до конца главу: я должна была добраться до середины главы, прежде чем отложить чтение до завтра, потому что бог ни в коем случае не позволил бы мне умереть, если я только на середине главы.

Контроль, казалось мне, был единственным способом сохранить свою безопасность. Контролировать все. Свои слова. Число кругов, которые я описывала, обходя машину. Число прикосновений к дверной ручке, прежде чем открыть дверь. Смерть вызывала у меня ужас, и со временем в этом ужасе я нашла решение. Этим решением было самоубийство. Самоубийство было контролем, было властью; в некоторых отношениях — наивысшей властью. Самоубийство было способом почувствовать, что хотя бы на секунду жизнь — моя безраздельно; настолько, чтобы ее прервать, возникни у меня такое желание.

Самоубийство всегда маячило там, на периферии моего зрения. Мысль о том, что однажды я обнаружу маму мертвой в ванне, или мне позвонят и скажут, что папе наконец удалось не выблевать таблетки. Самоубийство стало убежищем и для меня — в основном от паники и страха смерти. Я утешала себя этой мыслью: я всегда могу себя убить. Я всегда могу с этим покончить.

Когда я впервые решила покончить с собой, мне было пятнадцать лет. Тревожность и депрессия достигли переломной точки. Я решила, что моя подруга Финн — любовь всей моей жизни. Она же, к сожалению, решила, что любовь всей ее жизни — наша подруга Эмили. Я была безутешна. И решила, что смерть — единственный вариант.

Следуя прекрасной семейной традиции убивать себя вполсилы, я не стала изучать вопрос всерьез и решила, что лучший способ убить себя — это снотворное. Снотворное — это романтично, сексуально. Снотворное позволяло мне чувствовать себя диснеевской принцессой. Я не понимала, что между рецептурным снотворным и тем, в котором на самом деле содержится только бенадрил, есть гигантская разница. Так что, разумеется, именно его я и купила — одну целую большую упаковку дифенгидрамина.

— Это что, все для тебя? — тон кассирши в продуктовом магазине на соседней улице был скучающим.

— Ага, спасибо.

Я передала ей деньги, чувствуя себя умницей, поскольку не оставила за собой «бумажный след». Интересно, задумалась ли она, зачем я покупаю снотворное? Заподозрила ли она меня?

Она бросила коробку в слишком большой для нее одной бумажный пакет и вручила его мне.

— Хорошего дня.

Идя домой с таблетками в одной руке и поводком Стейнбека в другой, я казалась себе благородной и величественной. Я сделаю то, что так много раз не удавалось сделать родителям: я умру. Стейнбек трусил рядом со мной, погавкивая на малышей и при каждой остановке начиная выкусывать собственные лапы.

Я заперлась в спальне и стала ждать сумерек. Придвинула к двери книжный шкаф, чтобы родители точно не смогли обнаружить меня, пока я не буду совершенно мертва, а потом включила микс своих любимых европейских групп в стиле готик-метал. Особенно много было в нем композиций Epica и Apocalyptica.

Ладно, Иза. Пора входить в трагическое настроение.

«Дорогой Мир», — так я начала свою предсмертную записку, выводя буквы пурпурной гелевой ручкой. Нет. Недостаточно трагично. Выбросила листок.

«Дорогая Финн», — начала я заново. Уже лучше. Я сделаю так, что она будет изнемогать от угрызений совести. «Не могу вообразить себе дальнейшую жизнь без тебя. Не печалься, я просто одна из капель в море, одна из миллиардов людей, которые не имеют никакого значения».

Хммм. Нет, это как-то недостаточно конкретно, верно?

«Дорогая Финн, — писала я. — Моя жизнь — гребаный отстой. Я знаю, что ты не очень много о ней знаешь, но это так. Я даже не нравлюсь никому. А ты — моя родная душа. Я в этом совершенно уверена. Но не переживай, я уверена, ты найдешь кого-нибудь красивее, лучше и нормальнее меня, и я надеюсь, что вы будете счастливы вместе. Люблю навек, Иза».

Я уставилась на свое письмо. И начала плакать. Вот ведь я жалкая, да? Я села на ковер и вскрыла коробку с таблетками. Они были в индивидуальных фольгированных блистерах. Я начала вскрывать их, доставая одну таблетку за другой, выкладывая аккуратным рядком на ковер перед собой.