— Задирать ноги на стену очень полезно, очень важно… это создает обратный ток энергии.

Иногда такие эпизоды заканчивались тем, что я или сестра вызывали копов, но только в том случае, если мать грозилась покончить с собой или решала, что сесть за руль в таком состоянии — отличная идея.

Я обожала визиты полицейских. Они так беспокоились о нашем благополучии! Поскольку сестра не любила с ними разговаривать, я естественным образом становилась центром внимания.

— Ваша мать когда-нибудь вас бьет?

— Ну-у…

— Иззза! — шипела сестра.

— Нет. Не бьет.

— Напивается часто?

— Ну она же алкоголичка, — небрежно констатировала я. — Так что — да, часто.

После того как копы уезжали, убедившись, что мать стабильна и на самом деле лишь умеренно пьяна, она набрасывалась на нас.

— Господи помилуй, что вы…

— Мам, прости — нам было страшно! — пыталась объяснить Люси.

— Чушь собачья! Ты лгунья! Только и прикидываешь, как бы разрушить мою жизнь!

— Мама, пожалуйста…

— Иди и ябедничай отцу, чего ждешь?! — Она, спотыкаясь, брела по лестнице в свою комнату. — Я знаю, что вы обе больше любите его. Но где он? А? Где он?!

— Мам…

— Таскается где-то со своими шлюхами — вот где! Я вас воспитываю. И вот что получаю вместо спасибо?! — Она хлопала дверью и яростно проворачивала ключ в замке.

— Не понимаю, зачем ты вообще пытаешься с ней разговаривать, — говорила я Люси. — Только время зря тратишь.

Если мы не вызывали копов, то звонили ее ближайшей (на данный момент) подруге, которая мчалась на помощь и пыталась обеспечить нам защиту.

— О, не волнуйтесь, я обо всем позабочусь, — ворковала лучшая подруга.

Я же повторяла свою мантру:

— Она алкоголичка. Вы не можете ничего исправить. Просто позаботьтесь о том, чтобы она не умерла.

— Ну-ну, не надо драматизировать, — всегда утешала нас лучшая подруга, деликатно стучась в дверь маминой спальни. — Мэрилин! Мэрилин, можешь открыть дверь? Это я!

— Она говорила, что у нее есть бритвенные лезвия, — услужливо вставляла Люси.

После запоя мама пару дней не вылезала из постели, а потом наконец спускалась вниз, наряженная, накрашенная, с вопросами о том, почему Роза не пропылесосила в гостиной и почему никто не принес ее заказ из универмага Neiman Marcus. А потом отрекалась от той подруги, которую мы зазывали к нам домой, чтобы помочь ей.

— А, Нэнси? — говорила она, когда мы спрашивали, почему ее подруга больше не заезжает к нам. — Она оказалась отпетой сукой. Как и все они.

Когда мать напивалась, я не могла ни уйти — поскольку меня приводила в ужас мысль о том, что она умрет, ни остаться — потому что боялась, что она нечаянно убьет нас. Когда мы с сестрой были маленькими, мы прятались под ее кроватью и играли в ролевые игры с мягкими игрушками. Ни одной из нас на самом деле не хотелось никаких игр, но мы передвигали своих зверюшек и заставляли их разговаривать друг с другом, делая вид, что ничуточки не напрягаемся, силясь услышать шаги матери, пьяно шатающейся по дому.

— Кем работает твой мишка?

— Он астронавт.

— Ладно, мой тогда будет ученым.

— Хорошо.

— Привет, мистер Медведь! Давайте полетим на Плутон.

— Он не хочет лететь на Плутон.

— Почему?

— Потому что это дурацкая планета.

Я жила двумя жизнями. С одной стороны, я была богатой белой девочкой, родители которой водили знакомство со знаменитостями; девочкой, у которой была возможность бывать на съемочных площадках. Я летала первым классом в Европу и дарила подружкам постеры группы Destiny’s Child с автографами на дни рождения. А еще я была девочкой, чьи родители были искалечены собственными психическими недугами до такой степени, что почти что бросили ее. Я чувствовала, как эти две мои половины начинают поляризоваться. Была та я, которая хотела быть богатой и гламурной, как родители, и была другая, желающая убить свою семью и сжечь дотла весь мир.

Поскольку любовь и внимание родителей были редкими и импульсивными подарками судьбы, я научилась искать эти вещи в других местах. Из-за того что не чувствовала себя «своей» даже в собственной семье, роль отверженной давалась мне естественно, и я начала упиваться возможностями, которые она мне предоставляла. Если мне суждено быть странной девицей с трагической семейной историей, то я буду самой странной девицей с самой что ни на есть трагической семейной историей.

В конце концов, это был отличный способ привлечь внимание.

Глава 2. Девочки преследуют мальчиков[5]

— Отныне и впредь я иду по викканскому пути, — нараспев провозгласила я. — Посвящаю себя вам, Мать-Богиня и Отец-Бог! — тут я подняла повыше зажженную свечу, позволяя раскаленному воску стекать по рукам. В конце концов, что такое посвящение, если не боль?

Мне нужно было выделяться, быть не такой, как все, чтобы мне вслед оборачивались, когда я шла по коридору. Казалось, самый простой способ добиться этого — стать самой странной девицей во всей средней школе. В двенадцать лет я решила, что хочу принять языческую религию, в которой ни черта не смыслила, и тогда я рыбкой нырнула в свою «викканскую фазу». Я была одержима сакральной женственностью и накладывала заклятия на девчонок, которые странно смотрели на меня во время переменок. Мое обычное одеяние состояло из длинных черных струящихся юбок и браслетов, нанизанных на руки до самого локтя.

— Я не хожу в церковь, я же ведьма, — объяснила я своим одноклассникам. — Мне не хотелось бы, чтобы меня сожгли у столба или еще что.

Некоторые хмыкали в ответ. Они за это заплатят! У меня была целая книга заклинаний отмщения. Однако большинство ничего не имели против. В Боулдере все эти ведьмовские дела считались чуть ли не суперкрутыми. Мама моей подружки Меган ходила к целителю рейки[6] и дарила мне кусочки розового кварца, когда я болела простудой.

Однако все изменилось, когда я перешла в шестой класс и папа вдруг решил перевезти нас в Италию.

— Чтобы вы могли выучить итальянский, — так он это объяснил.

— Но мы достаточно хорошо знаем итальянский, — запротестовала сестра.

— Вам девочки, нужно свободно разговаривать. Я хочу, чтобы вы смогли жить там, когда станете постарше.

Чтобы облегчить период привыкания к новой стране, он снял просторную виллу, обставленную шелковыми викторианскими диванами. Нам не разрешалось не только прикасаться к ним, но даже дышать рядом. Первый год мы учились в американской частной школе, где моя бабушка работала библиотекарем и администратором. Это была та же школа, в которую ходил в детстве отец, и все остальные ее ученики были родственниками знаменитых художников или дизайнеров обуви. Когда нам случалось захаживать в винный магазин, я видела их фамилии, сиявшие золотом на бутылках кьянти по восемьдесят евро за штуку.

В Боулдере я была странной богатой девочкой со знаменитыми родителями и слишком большим количеством браслетов. В Италии я была той странной небогатой девочкой, у чьей семьи не было никакой родовой истории и которая не умела правильно одеваться. Поначалу я пыталась играть роль той же громогласной несносной девицы, которой была дома.

— Девчонки, вам нравится Мэрилин Мэнсон? Мой папа снимал для него видеоклип. Тот самый, знаете, где все эти органы в банках.

Красивая рыжеволосая девочка по имени Кендра только моргнула.

Ее подруга Шелби ответила:

— Это, случайно, не тот ужасно жуткий парень со странным лицом?

— Ну я не сказала бы, что он такой уж жуткий. Он просто знает толк… в тьме.

Кендра рассмеялась.

— В какой еще тьме?

— Ну, понимаешь, в темной стороне жизни.

— Ага… ну мне он кажется жутким.

— Ужасно жутким, — согласилась Шелби. — К тому же он на женщину смахивает.