Место, куда они могли сбежать, не представлялось мне тюрьмой. Я думал о нем, как о каком-то приличном местонахождении. Постепенно я определил для себя, где оно могло находиться – рядом с Пикскиллом, там, где папа Пол подвергся нападению ура-патриотов. Тогда он несколько дней провалялся на диван-кровати в гостиной, мучаясь болями головы, распухших губ и сломанной руки, а мама Рошель выхаживала его. Её заботливость была преданной, но при этом и практичной как у армейской санитарки полевого госпиталя. Видно было, что его поступок она восприняла столь же близко к сердцу, как и он сам. Обо мне же они, похоже, напрочь забыли. Я пришел к такому выводу, что вселенная наконец-то заняла правильную позицию в отношении семейного эгоизма.
ЭХ, МОЙ ПАПОЧКА ПОЛ, ВСЕ ЖЕ БЫЛО ТАК ХОРОШО, НУ ПРОСТО ЗДОРОВО, И КАК ТОЛЬКО ТЕБЯ УГОРАЗДИЛО ОТДАТЬ СВОИ ОЧКИ МИНДИШУ?
Как-то утром Дэниел услышал стук в дверь. Он догадался который час. Чтобы понять происходящее вам надо ориентироваться в планировке нашего дома. Парадная его дверь расположена на его левой стороне при взгляде изнутри. Она ведет в короткий коридор, на правой стороне которого находится вход в гостиную. Посредине этого короткого, тёмного коридора имеется вход на узкую лестницу, ведущую наверх к двум спальням. Под этой лестницей мы храним детскую коляску и старые газеты. Сразу же за этой зоной находится вход на кухню, которая расположена позади гостиной. Рассказываю я это вам (знать бы, кто вы?), чтобы вы могли явственно представить себе один из Величайших моментов в истории Американских Левых, вся изощренная преступная деятельность которых в этот эпический момент сводилась к жалкому сговору супружеской четы Айзексонов – Пола и Рошель. Они спят в гостиной на раскладной диван-кровати, купленной ими у Фриды, старшей сестры папы Пола и моей тётки, с родинкой и одним торчащим волоском прямо над верхней губой, когда она после смерти мужа переехала в квартиру поменьше. В этом переднем коридорчике с линолеумным полом на небольшом боковом столике, стоящем сразу же за зоной открытия двери, расположены телефон и телефонный справочник по Бронксу.
Открыв дверь, Дэниел обнаружил двоих агентов ФБР, Тома Дэвиса и Джона Брэдли. За их спинами с противоположной стороны улицы на прожилках сетчатого ограждения школьного двора кристаллы инея сверкали в утренних солнечных лучах как искорки в глазах Дэниела.
– Привет, Дэнни. А папа дома?
– Что там такое, Дэниел? – услышал он голос мамы из гостиной.
– Это те два дядьки, – ответил ей Дэниел.
Дэниел с ФБРовцами ожидали, слушая звуки того, как мама будит его папу. Дэниел всё ещё держался за ручку двери в полной готовности захлопнуть её в тот же миг, как ему скажут.
– Который час? – спросил папа сдавленным голосом.
– О господи, всего пол-седьмого, – ответила мама.
Она вышла в коридор, натягивая халат. Её длинная ночная рубашка была из тонкого хлопка и Дэниел на секунду запаниковал, потому что сквозь ткань виднелись кончики её грудей, пока она не закуталась в халат и не завязала пояс. Он глянул на двух дядек у двери, чтобы проверить, видели ли они это, но их лица были непроницаемы.
– Доброе утро, миссис Айзексон. Можно войти?
Мама пальцами зачесывала назад свои густые волосы. Она перевела взгляд на двух агентов в дверях, которые к этому времени уже стали своего рода знакомыми. Те, похоже, придерживались подхода «Все мы в одной лодке». Их преувеличенно ироничное отношение к вербальной дерзости и упорству моего папы объяснялось их намерением показать ему то, что они предпочли бы не влезать в эту щекотливую ситуацию, но, коль уж им поручили это задание, то, может, хотя бы взаимная доброжелательность и чуточка юмора облегчили бы жизнь всем заинтересованным сторонам. Однажды они даже упомянули о давлении, которое на них оказывали их «боссы».
– И кто же эти боссы? – спросил тогда мой папа.
– Итак, Пол, мы все-таки должны задать вам наши вопросы.
– Значит, вы не добились от меня ничего ценного, – не без гордости ответил им папа.
– Конечно, вы оказались крепким орешком, – сказал один из них. – Но мало ли что, вдруг вы захотите как-то просветить нас.
– Ну, знаете ли, я ведь ответил на все ваши вопросы обо мне лично. Я рассказал вам подробности своей биографии. Я не ответил вам только на вопросы о других людях.
– Вы имеете в виду доктора Миндиша?
– Я имею в виду ровно то, что сказал. Но мне любопытно было бы понять вас. Как такие весьма образованные люди, как вы, решают стать орудиями правящего класса. Хотелось бы знать, что вами движет? Какова ваша мотивация? Что вы говорите всем бедным, больным и эксплуатируемым людям этой страны, когда вступаете в Федеральное Бюро Репрессий?
– Ну, видите ли, Пол, мы смотрим на всё иначе, чем вы, коммуняки.
То ли мама нечаянно кивнула, то ли они восприняли её молчание как разрешение войти, одно знаю, что она очень боялась пустить холод в дом. Короче говоря, эти двое вошли в дверь, как тут же словно по команде снаружи пробежал электрический разряд оживления и сразу за двумя вощедшими легавыми ворвался ещё один, за ним – ещё пара, а за теми – ещё несколько – все облаченные в теплые, добротно-скроенные наряды, отлично подходящие для этого сурового осеннего утра. В общей сложности их было с десяток, этих легашей, на своих массивных плечах внесших в наш топорный домишко всю уличную холодину и снежной лавиной хлынувших сквозь нашу парадную дверь.
– Это что такое! – взвизгнула мама.
– Рошель, спокойно! – одернул её папа.
Я выглянул в окно. На улице перед нашим домом уже припарковались в два ряда пять-шесть служебных седанов и ещё один прижимался к бордюру. Два легаша стояли на тротуаре, а ещё один шёл по дворовой дорожке к входу в подвал, чтобы через него проникнуть в дом. В ушах у меня слышен треск полицейских раций.
Папе, сидевшему на своем раскладном диване с босыми ногами на полу, предъявили ордер на его арест. Он начал шарить вокруг в поисках очков, а потом сказал маме, что его вдруг затошнило, после чего она сказала ему согнуться и посидеть, зажав голову между колен, пока тошнота не пройдеат. Мама разозлилась.
– На кой черт здесь вся эта шобла? – спросила она у Брэдли с Дэвисом. – Думаете, что нашли Джона Диллинджера? Что вы творите? – Легаши, пошмонав по книжным полкам, по постельному белью и по краснодеревному гардеробному шифоньеру, отправились на второй этаж.
Мама стояла со Сьюзен на руках и по щекам её текли слёзы. Каждому предмету мебели нашего дома в определенный момент своей жизни она посвятила свою особую заботу. Она пошила здесь каждую штору, отдраила и натерла каждый сантиметр пола. Мы жили в этой старой, дырявой, деревянной хибаре и что, думаете, журналист, написавший статью об этом судебном процессе, хоть словом упомянул о бедности семьи Айзексонов, о ветхости их жилища с ломанной мебелью и обносками одежды, полученной у Армии спасения, с кустарной покраской, с замызганными обоями в тех местах, куда дождь затекал через парадную дверь.
– Убийцы! – вопила на них мама. – Маньяки! Разве мало вы нас преследовали? Неужто вы не можете оставить нас в покое?
Она, казалось, не понимала, что папу арестовали.
Я взбежал по лестнице на второй этаж. Двое легашей рыскали в моей комнате. Они обшмонали мою книгу о динозаврах, авиа-модель, которую я собирал, и коробку из-под сигар, в которой я хранил свои шарики. Потом они заглянули под матрас моей кровати, подняли линолеум на полу, заглянули в шкаф и перешерстили все одеяла и простыни, которые там хранила мама, после чего тщательно ощупали и выбросили их на пол. Затем они забрали мой детекторный радиоприёмник, который я собрал с помощью папы, и настольный радиоприёмник (старый металлический приёмник «Эдисон», на котором я слушал мои любимые радиопрограммы). Выдернув его вилку из розетки, один из них обмотал кабель вокруг приёмника и сунул его себе под мышку. А в комнате Сьюзен один из легашей вспорол перочинным ножом живот её куклы-обезьянки, засунул внутрь палец и вытащил набивку. В комнате Сьюзен стоял блестящий бабушкин сундук с приданым, и они его перебирали, выбрасывая коричневую бабушкину фотографию её родителей, сиддур, две пуховые подушки, кое-какую её старую одежду и кружевную скатерть с бахромой. Нафталиновые шарики затарахтели по полу. На дне сундука стояла синяя продолговатая жестянка с закруглёнными углами. Это была последняя бабушкина банка травы от астмы. Один легаш поднял её, медленно открыл, понюхал, закрыл крышкой, завернул жестянку в носовой платок и сунул себе в карман.
