— Лейтенант…
— Я сказал — подождите, — повторил Баренс, и на этот раз в его голосе было что-то такое, что незнакомец замолчал.
Сам я вновь посмотрел на тактическую схему. Вторая группа. До позиции Баренса, если верить схеме, им оставалось четыре минуты. Может, три с половиной. Скорость в тоннелях была явно ограничена геометрией коридора. Потому что тоннели прорубались здесь криво, косо и вообще по принципу и так пойдёт, а самое главное, в этих тоннелях можно было запросто заблудиться. Поэтому время движения могло быть и медленнее.
Эти с учёными явно торопились, и в этой спешке уже читалась информация: время работало против них.
Незнакомец какое-то время молчал, поднял голову, чуть выше головы Баренса и посмотрел ему за спину. Вот только вряд ли он что-то там мог увидеть, там в полутьме тоннеля сложно было что-то рассмотреть. Кроме тёмного потолка, пучков кабелей вдоль опорных балок. Потом он снова посмотрел на лейтенанта.
— Вы связываетесь с адмиралом? — спросил он. Почти безразлично. Как разумный, которому ответ по большому счёту уже неважен ответ на его вопрос. Он явно задал этот вопрос, чтобы понять, чего, ждать дальше.
— Да, — ответил Баренс.
Это была ложь. Он со мной не связывался. Он уже и так знал всё, что ему нужно было знать. Но ложь прозвучала так естественно, что я почти поверил сам. У лейтенанта оказался неожиданный дар к этому делу, умение соврать без единого лишнего движения лица, которое обычно выдаёт.
Незнакомец слегка кивнул, как разумный, который принял к сведению информацию и пока не решил, что с ней делать. Его напарник, молчавший всё это время, чуть сместился влево, на полшага, почти незаметно, будто случайно. А я для себя отметил движение. Отметил и то, что правая рука напарника теперь находится ближе к кобуре, чем была совсем недавно.
Учёные в середине группы стояли молча. Их было шестеро все разного возраста, разной комплекции и все одинаково измотанные. У двоих явно свежие перевязки, наспех сделанные прямо поверх рабочих комбинезонов, кое-где сквозь ткань проступали тёмные пятна. Третий держал локоть осторожно, как держат вещь, которая при неловком движении причинит боль. Кто-то из них тихо что-то произнёс. Разобрать слов я не сумел, но интонация была понятна без перевода. Испуг в глазах, усталость, загнанная глубоко внутрь себя. Сложно было сказать, сколько времени они прятались в тоннелях.
Только Кэрстон стоял неподвижно, с тем же спокойствием, которое я заметил с самого начала. На нём был тот же потрёпанный рабочий комбинезон, что и на остальных, но держался он иначе не как разумный, которого куда-то ведут, а как разумный, который сам выбрал направление и просто идёт вместе с процессией. Он смотрел на Баренса. Не на незнакомцев, не на бойцов по флангам, а именно на Баренса. Как будто ждал чего-то конкретного от него и будто знал, что сейчас произойдёт.
Сам я смотрел на него и думал: разумный в заложниках ведёт себя иначе. Иначе держит плечи обычно опущенными, чуть вперёд. Иначе дышит нервно. Иначе смотрит, с той загнанной, отчаянной надеждой, которую невозможно подделать и невозможно скрыть. Кэрстон либо шёл с ними добровольно, либо обладал железной выдержкой, которой я у учёных обычно не встречал. Даже у лучших. Даже у тех, кто видел много.
Три минуты.
Расстояние сокращалось быстрее, чем хотелось бы. Искин продолжал обновлять данные, и линия, обозначавшая вторую группу, ползла по схеме неумолимо ровно. Рассчитано было так, что они двигаются, как будто уже не раз ходили этим маршрутом и не сомневается в его безопасности.
Я нажал на канал связи.
— Баренс, — произнёс я тихо. — Готовься. Вторая группа уже близко.
— Понял, — отозвался он, не изменив ни выражения лица, ни позы. Один только уголок рта, практически незаметно, почти ничего.
Незнакомец уловил что-то, нет ни слова, только движение губ лейтенанта под забралом. Его взгляд стал чуть острее. Так заостряется взгляд опытного игрока, который вдруг замечает что-то, что до сих пор не видел.
— Лейтенант, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. — Я надеюсь, вы понимаете, что любое осложнение здесь будет вашей личной ответственностью?
— Понимаю, — ответил ему лейтенант. — Именно поэтому я жду.
Незнакомец молчал. А я смотрел на тактическую схему, вглядываясь в каждый тоннель, будто схема могла подсказать мне больше, чем показывала, будто где-то среди этих отметок на схеме скрывался ответ, которого я пока не видел.
Две минуты.
Где-то в глубине тоннеля, за спиной группы, что-то вновь едва слышно скрипнуло. Сложно было сказать, что именно, но незнакомец не обернулся. Он смотрел на Баренса, не отводя взгляда ни на секунду. И я подумал: вот где настоящая выдержка.
Баренс шагнул вперёд и остановился.
Он смотрел на Кэрстона.
Учёный встретил его взгляд спокойно. Не подавал знаков. Просто стоял, неподвижный в середине группы, как разумный, который давно принял решение и теперь просто ждёт, когда эти двое что-то решат. В этой неподвижности было что-то от терпения разумного, привыкшего доверять расчёту больше, чем панике.
Незнакомцы не открыли огонь сразу. И это было важнее всего остального.
Значит, бой им здесь не нужен. Стрельба в узком тесном тоннеле — это неуправляемый хаос, возможные потери со стороны учёных, и, главное, время. Они теряют время. Они по непонятным для меня причинам торопятся. Им нужно быстро пройти. С Кэрстоном и другими учёными. Живыми.
Это было их слабое место. И Баренс его нашёл, я видел, как именно в эту секунду что-то изменилось в его стойке. Едва заметно. Как меняется стойка у разумного, который понял правила игры и теперь готов играть по ним.
Он убрал оружие. Медленно, показательно, так, чтобы видели все, чтобы никто не смог истолковать этот жест как уловку.
Потом поднёс руку к уху.
Жест связи, привычный, обыденный. Взгляд у него ушёл чуть в сторону, как уходит у того, кто слушает. Лицо ровное, почти скучающее. Ни напряжения, ни торопливости. Он не запрашивал у меня ничего, хотя канал со мной оставался открытым. Он просто делал вид. Разыгрывал их, хотя никаких таких инструкций от меня на этот счёт он не получал.
Мне пришло в голову, что я недооценивал его с самого начала. Это случается реже, чем следовало бы, и признавать это было по-своему неприятно, но честно. Баренс всегда казался мне человеком действия, а не расчёта, но сейчас, глядя на него, я видел совсем другое: хладнокровие, железная выдержка, как будто это был его не первый боевой вылет.
Потом Баренс кивнул. Медленно, как разумный, получивший приказ, который ему не нравится, но спорить не с кем.
— Принято, адмирал, — произнёс он и повернулся к незнакомцу.
Голос был ровный.
— Добро получено. Проходите.
В ответ я почти улыбнулся. Почти, потому что ситуация к этому совсем не располагала. Но мысленно для себя отметил: он вспомнил мои слова. «Сделай физиономию попроще» И сейчас они были уверены, что он их не тронет.
Баренс отступил на полшага. Как и его парни, хотя он не давал команды, они просто сделали то же самое, расступились. Тоннель после этого стал чуть шире. Чуть доступнее. Именно настолько, чтобы это выглядело приглашением, а не ловушкой.
Незнакомцы переглянулись. Двое впереди обменялись взглядами — это я рассмотрел даже через мутноватую картинку камеры. Потом тот, что вёл переговоры, сделал знак остальным: всё чисто, идём.
Баренс прижался к стене тоннеля и приказал своим сделать то же самое.
Впереди пошли двое, что вели переговоры, в тяжёлых скафандрах, хорошо снаряжённые и вооружённые последними моделями винтовок. За ними — учёные, жмущиеся друг к другу, плечо к плечу. Пятеро, а может, шестеро — в полутьме сложно разобрать точно. Кэрстон шёл в середине. Сзади шли ещё бойцы неизвестных, которые плотно прикрывали их тыл. Всего около десяти бойцов. Шесть учёных. Узкий коридор, в котором четверо не разойдутся плечом к плечу.
Раненые учёные тормозили колонну, двое из них двигались с трудом, прихрамывая, стараясь не отставать, один едва переставлял ноги, его поддерживал под локоть кто-то из бойцов сопровождения, почти волоком. Это тоже я отметил. Слабые звенья в кризисный момент часто решают исход куда чаще, чем кажется на первый взгляд.
