Вечером королевский астроном вернулся в гостиницу, заперся в номере и долго сидел над своими записями. В блокноте с шифром он записал: «Я в центре их внимания. Они знают, зачем я здесь. И все же мне придется продолжать игру, отыскивая новые лазейки».

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 28 ноября 1941 года.

В кабинете, где еще недавно висели портреты Гитлера и его приспешников, а теперь — Ленина и Сталина, был установлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. За ним сидели люди, которых война застала в эмиграции, в подполье, в концлагерях.

Одни вернулись в Берлин вместе с Красной Армией, другие появились позже, но все они сейчас должны были решать судьбу своей страны. Эти люди, хотя и были немецкими политиками, но сохранили верность своим антифашистским взглядам.

Я сидел во главе стола. Справа от меня расположились представители Коммунистической партии Германии во главе с Вильгельмом Пиком. Слева устроились социал-демократы, которых возглавлял Отто Гротеволь.

За их спинами — несколько человек помладше, технические специалисты, переводчики, секретари. Все они смотрели на меня с надеждой и тревогой, как люди, которые не могли поверить в то, что к ним кто-то отнесется всерьез.

— Товарищи, — начал я, — война закончена. Нацистская Германия уничтожена, но товарищ Сталин однажды сказал, что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. Добавлю от себя, что, вопреки мнению западных буржуазных правительств, правительство Советского Союза считает, что Германия, как страна, должна сохраниться. И теперь мы должны подумать о том, какой она будет.

В комнате раздались аплодисменты. Переждав их, я продолжил:

— Предлагаю обсудить принципы, на которых будет строиться новое немецкое государство. По поручению советского правительства я уполномочен вести с вами переговоры об этом.

— Разрешите мне, товарищ Маршал?

— Пожалуйста, товарищ Пик.

Глава коммунистической партии Германии поднялся. С виду это был невысокий, плотный, с седой шевелюрой и внимательным взглядом пожилой мужчина. Он был старше других, но держался прямо, как человек, привыкший к борьбе.

— Товарищ Маршал, — сказал он на хорошем русском, — коммунисты Германии готовы сотрудничать с советской военной администрацией. Мы считаем, что новое государство должно быть демократическим, антифашистским и социалистическим. Мы предлагаем объединить все антифашистские силы в единый блок.

Я кивнул. Это было то, что я хотел услышать.

— А вы, товарищ Гротеволь? — спросил я, повернувшись к главному социал-демократу.

Гротеволь, худой, с острыми чертами лица, поднялся. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Социал-демократы разделяют стремление коммунистов к созданию демократической Германии, однако мы считаем, что объединение должно быть добровольным, а не принудительным. Коммунисты и социал-демократы могут работать вместе, но мы должны сохранить наши организации.

— Товарищ Гротеволь, — сказал я, — мы все знаем, что однажды разделение на партии привело к тому, что нацисты пришли к власти. Если вы хотите построить новую Германию, вы должны быть едины. Раскол — это путь к повторению ошибок прошлого.

Он опустил голову, но не стал спорить, лишь сказал:

— Я понимаю вашу позицию, товарищ Маршал, но это будет трудное решение для нашей партии.

— Трудное, — согласился я, — но необходимое.

Мы обсуждали это еще три часа. Спорили о земельных реформах, о национализации промышленности, о судьбе бывших нацистов. Иногда разговор велся на повышенных тонах, но я не давал им уйти от главной мысли.

Да что там — не давал. Я буквально настаивал на том, что Германия должна быть единой, демократической и мирной. Когда совещание закончилось, оба лидера левых немецких движений, Пик и Гротеволь подошли ко мне.

— Товарищ Маршал, — сказал Пик, — мы обсудим ваши предложения с нашими товарищами. Думаю, мы сможем прийти к соглашению.

— Я надеюсь на это, — ответил я. — Время не ждет. Новое государство должно быть создано как можно скорее.

Они ушли. Я остался у карты, глядя на Германию, которая лежала передо мной — не разделенная на зоны, не расколотая на два лагеря, как в предыдущей версии истории. Создание единой Германской Демократической Республики — это штука будет посильнее «Фауста».

Пенемюнде, Ракетный центр. 29 ноября 1941 года.

Ночь опустилась на побережье Балтийского моря. Темнота и туман окутали Ракетный центр, который уже не работал. Как только русские взяли Берлин, большинство сотрудников разбежались, кто куда.

В опустевших лабораториях и ангарах остались лишь те, кто не успел или не захотел бежать. Среди них находился и бывший унтерштурмфюрер Вернер фон Браун, который уничтожил все документы, что свидетельствовали об его службе в СС, до которых дотянулся.

И сейчас он сидел в своем кабинете, перебирая бумаги. Перед ним на столе лежали схемы, чертежи, отчеты — все, что он успел спасти от уничтожения. Ракеты были его жизнью, его мечтой. И теперь, когда война была проиграна, он не знал, что ему делать.

В дверь постучали. Фон Браун поднял голову.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился незнакомый ему человек. Он был в штатском кожаном пальто, с чемоданом в руке. Лицо его выглядело спокойным, но глазки бегали, что выдавало в нем личность, явно скрывающуюся от советских оккупационных властей.

— Герр фон Браун, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я пришел, чтобы предложить вам выход.

— Прежде всего, скажите, кто вы такой.

— Я Отто Скорцени, как и вы, некогда служивший в СС.

— Не смейте упоминать при мне эту преступную организацию!

— Ладно-ладно… — отмахнулся тот. — В конце концов, это все в прошлом, а следует думать о будущем.

— Так какой еще выход вы мне намерены предложить? — спросил бывший глава Ракетного центра в Пенемюнде.

— Я предлагаю вам бежать из этой страны, пока еще есть возможность.

Фон Браун усмехнулся.

— Вы предлагаете мне бежать? — переспросил он. — Куда?

— В Данию. Оттуда — к американцам или англичанам. У вас есть то, что им нужно. Ваши знания, ваши разработки.

— Вы думаете, они примут нас, герр Скорцени?.. Немцев, которые создавали оружие для Гитлера?

Бывший эсэсовец подошел к столу, сел напротив.

— Они примут вас лично, — сказал он. — Потому что вы — уникальный специалист. Ваши ракеты — это оружие будущего. Американцы захотят заполучить его для борьбы с Советами. Они будут соревноваться в этом с русскими, и для этого им понадобитесь вы.

Бывший унтерштурмфюрер молчал. Скорцени сверлил его глазками. Шрам на его щеке побледнел от волнения.

— А что будет с моими людьми? — спросил, наконец, бывший глава Ракетного центра. — С инженерами, техниками, их семьями?

— Вы не сможете взять с собой даже несколько человек, — отрезал собеседник, — Они останутся здесь. Русские используют их для своих целей… Или отправят в лагеря.

— Значит, вы предлагаете мне бросить их?

— Я предлагаю вам спасти себя, — ответил Скорцени. — И сделать так, чтобы ваши разработки не пропали даром. Если вы останетесь здесь, вас увезут в Сибирь.

Фон Браун закрыл глаза на мгновение, вздохнул.

— Я могу взять документы? — спросил он. — Чертежи, схемы, свои дневники?

— Разумеется, — кивнул собеседник. — Я договорился с местными рыбаками, они, пользуясь плохой видимостью, переправят нас на остров Борнхольм.

— А если нас перехватят русские патрульные катера?

— Не перехватят. Эти рыбаки часто ходят на остров.

Фон Браун поднялся, сложил в портфель свой дневник и несколько папок, взял большой планшет с чертежами. Посмотрел на кабинет, в котором провел не лучшие годы своей жизни, и вышел, больше не оборачиваясь.

Они спустились по лестнице, прошли мимо опустевших лабораторий и вышли к причалу. Возле него маячил рыбацкий баркас, тихонько тарахтя движком. Море лежало неподвижно под толстой шапкой осеннего тумана.