Я смотрел на башню, с брезентовым укрытием, которое сейчас должно было испариться. Если изделие сработает, то моя страна на восемь лет раньше прежней версии истории, обретет сверхоружие. И не просто обретет, а на какое-то время будет единственной, кто им обладает.

— Пять, четыре, три…

Я не видел лиц присутствующих, но понимал, что они затаили дыхание. Хотя вряд ли представляли всю мощь РДС-1 так как представлял ее я. Хорошо хоть на окуляры перископа сейчас были надеты черные стекла.

— Два, один… — продолжал голос молодого физика — Подрыв!

И ровно в семь утра вся степь за окнами бункера озарилась ослепительной вспышкой. Даже сквозь черные стекла, в которые я смотрел через окуляры перископа, свет резанул глаза так, будто кто-то зажег солнце в двух шагах от моего лица. Я поневоле отпрянул.

— Есть! — крикнул кто-то позади, кажется это был Ванников. — Есть, черт возьми!

Проморгавшись, я осмотрелся вокруг. Курчатов, стоявший у другого перископа, так и не отрывался от окуляров. Пальцы его, лежавшие на рукоятях, побелели на костяшках. Он смотрел туда, где из огненного шара, клубясь и переливаясь, поднимался гриб.

Я снова вернулся к перископу. Гриб рос. Медленно, величественно, словно нехотя отрываясь от земли, которую только что испепелил. Сначала это был огненный шар, потом у него образовалась ножка, после он обратился в шляпку, расползающуюся в стратосфере.

И все это происходило в полной тишине. Со стороны подрыва не раздалось ни звука. Это беззвучие давило на уши. А свет, который даже сквозь фильтры казался нестерпимым, ощущался как плотное физическое тело.

— Внимание! — услышал я голос Курчатова. — Ударная волна.

Он не ошибся. Через несколько мгновений бетонные стены бункера вздрогнули, загудели, как колокола. Пыль посыпалась с потолка. Кто-то из молодых физиков присел, закрывая голову руками. Я устоял, только крепче вцепился в рукояти перископа.

— Есть подрыв, — сказал глава проекта. — Поздравляю, товарищи!

И тогда оба этажа бункера наполнился криками. Судя по звукам, все кинулись обнимать друг друга, не обращая внимания на субординацию. Правда, это были участники испытания пониже рангом тех, кто находился на бериевском НП. Здесь эмоции были не столь яркими.

— Ну что, товарищ маршал, — проговорил народный комиссар государственной безопасности. — Вы видели, как шарахнуло?.. Будто небо рухнуло на землю…

Я оторвался, наконец, от перископа, выпрямился. В бункере пахло озоном и горелой изоляцией. Кто-то из ученых плакал, не скрывая слез. Ванников, нарком боеприпасов, молча хлопал Курчатова по плечу.

— Видел, Лаврентий Павлович, — ответил я. — Теперь перед нами никакой Берлин не устоит…

— Берлин — это понятно, — отмахнулся Берия. — А Лондон? А Вашингтон?

Я промолчал. Не время и не место для таких разговоров. Моя задача разгромить врага в его логове, а дальнейшие цели пусть определяет политическое руководство. Оно и решит, сбрасывать ли атомные бомбы на Лондон и Вашингтон.

— Товарищ Курчатов, можно нам выйти на поверхность? — спросил я.

— Пока рано, — ответил тот. — Нужно подождать.

— Пока осядет радиоактивная пыль? — проявил я осведомленность.

Игорь Васильевич посмотрел на меня без удивления, но с тем огоньком в глазах, который я у него заметил еще во время моей беседы с учеными и конструкторами в Москве, когда ставил задачи, в ту пору казавшиеся фантастическими.

— Да, — ответил глава проекта. — Пока осядет радиоактивная пыль.

— Да чего тут ждать, товарищи! — воскликнул нарком боеприпасов. — Надо же понять, каков радиус поражения!

И он рванул к выходу.

— Стоять! — жестко, но не повышая голоса, приказал я.

Ванников замер на полушаге. Более осведомленный Берия усмехнулся.

— Товарищ нарком боеприпасов хочет лично убедиться в эффективности нового вида вооружения, — произнес он. — Это прекрасно, но что он скажет жене, когда придется исполнять супружеский долг?

Майор госбезопасности Тихонов с готовностью хихикнул, хотя вряд ли понял, в чем соль шутки. Ванников побледнел и попытался кисло улыбнуться. Я оставался с невозмутимым видом, а вот глава советского атомного проекта счел нужным пояснить:

— Товарищ народный комиссар государственной безопасности хотел сказать, что радиоактивное облучение, в лучшем случае, отрицательно влияет на мужские репродуктивные способности. По крайней мере, облученные подопытные животные утрачивали способность к размножению.

— А в худшем? — спросил нарком боеприпасов.

— В худшем, вы получите смертельно опасное заболевание, которое сведет вас в могилу в считанные дни.

На этот раз проняло всех. Даже железного наркома государственной безопасности. Мне, конечно, тоже не светили перспективы, нарисованные Игорем Васильевичем, но я понимал, что он не стал бы говорить всего этого, не предусмотрев мер защиты.

— Поэтому мы все покинем бункер только в средствах химзащиты, — подтвердил мои догадки Курчатов.

И точно. В бункер красноармейцы вносили комплекты, подобранные с учетом роста и телосложения каждого из присутствующих. Бойцы из внутренних войск НКВД помогли всем нам облачиться в резиновые костюмы, противогазы, да еще в просвинцованные фартуки.

Этакими чучелами мы выбрались на поверхность. М-да, зрелище открывалось страшненькое. С неба сыпался то ли серый пепел, то ли снег. А может — пепел пополам со снегом. Он падал на груды кирпича, на сожженную технику, на сгоревшие деревца.

На горизонте, там где была башня, все еще висел на истончившейся ножке атомный грибок. Повсюду, сколько хватало глаз, лежали руины, засыпаемые тем самым пеплом. Было видно, что трофейные танки перевернуты, словно детские игрушки, а самолеты просто сдуло.

Вдруг кто-то из покинувших бункер — в костюмах химзащиты все выглядели одинаково — задергался, замычал тыча пальцем перед собой. Все, включая меня, посмотрели в том же направлении. На куче кирпича валялся труп овцы с полусодранной и обугленной шкурой.

Кто-то, видимо, сам глава проекта, показал рукой на вездеход, обшитый свинцовой броней. Это транспортное средство должно было вывезти нас из зоны поражения. Понятно, что возражений ни с чьей стороны не последовало.

Через час мы были далеко от места испытаний. Пришлось пройти полную обработку. Даже та одежда, что бы на нас в бетонном бункере, подверглась ей. Нам выдали новую, вплоть до нижнего белья. Я предусмотрительно оставил все свои награды и личные вещи в чемодане.

«Ли-2» доставил меня, Берию и Ванникова в Семипалатинск, чтобы оттуда отправиться в Москву. В гостинице я связался с Генштабом, чтобы узнать, как обстоят дела на Западном фронте. Ответ был краток — штурм Познани продолжается. Ладно. Разберусь на месте.

Перед отбытием в столицу, нарком госбезопасности пригласил меня на торжественный обед в своем номере. Стол был накрыт с кавказской роскошью — шашлык, вино, зелень, сулугуни, лепешки — все безукоризненно свежее.

— Садитесь, Георгий Константинович, — произнес Берия, широким хозяйским жестом приглашая меня к столу. — Откушаем, чем бог послал, после сегодняшней встряски… И ты, Борис Львович, тоже садись. Чего мнешься.

Нарком боеприпасов опустился в кресло. Вид у него был совершенно убитый. Вошла официантка, миловидная девушка в не слишком скромном платьице и кружевном фартучке. Она наполнила наши тарелки и бокалы.

— Ступай, милая, я тебя потом позову, — сказал хозяин номера.

Стрельнув глазенками, официантка вышла. Нарком госбезопасности поднял бокал. Мы с Ванниковым последовали его примеру. Несколько мгновений тостующий молчал, словно, обдумывая тост, потом произнес:

— Выпьем, товарищи, за организатора наших побед, товарища Сталина!

Чокнулись. Принялись за шашлык. Это была отличная баранина, сочная, прожаренная ровно настолько, насколько должно быть прожарено мясо для шашлыка, но наркому боеприпасов оно не пошло. Он вдруг побледнел, вскочил, зажимая рот, кинулся в сортир.