Мы с Илькой переглянулись, притворили створку ворот и молча направились в тайгу, собирая росу на сапоги. Тигренка я нес на руках.

Отошли за околицу шагов на сто, когда Анда задергался. Я поначалу и не понял в чем дело, глядя на него, но он пытался вскарабкаться мне на плечо и куда-то глянуть. Тогда я повернулся вместе с ним.

Тигренок замер, разглядывая нашу станицу, словно пытался запомнить место, давшее ему спасительный кров.

Мы постояли так немного и направились дальше, растворяясь в утреннем тумане.

Утренний туман стелился по распадкам. Сапоги быстро намокали от росы, но с вечера мы обработали их бабушкиной ваксой из сажи, воска и жира. Вотрешь как следует, и вода какое-то время не берет.

Мы углубились в лес и двинулись охотничьими тропами. Анда послушно семенил, между нами, отфыркиваясь от мокрой травы.

Илька шел впереди мягко, почти бесшумно. Я старался ступать след в след и по сторонам глядеть, но все равно в тайге чувствовал себя неуклюжим: то ветка под сапогом хрустнет, то плечом зацеплюсь за сучок. Надеюсь, что это временно. У Ильки в этой науке было чему поучиться.

Гольд безошибочно находил путь даже там, где мне виделся сплошной непролазный бурелом. Он быстро угадывал звериные тропки, обходил заболоченные места, словно сам лес подсказывал ему дорогу.

Солнце едва пробивалось сквозь кедровые кроны, когда мы поднялись на небольшой хребет. Илька остановился у вывернутого пня, показал на едва заметные зарубки на коре и объяснил, как они с малых лет определяют направление в тайге.

— Русские обычно наши селения стойбищами кличут, будто мы кочевники, — негромко сказал он, поправляя ремень винтовки. — Старикам это не по нраву. Мы не кочуем с места на место, веками на одной земле живем. Деревню свою зовем гасян, а дом в ней — дё. Это, Андрей, наша земля. Земля наших предков.

— А почему сам все время говорил про стойбище?

— Так проще. Чем каждому объяснять да время тратить. Ваши уже привыкли. А тебе рассказываю, потому как ты мне не чужой человек.

— Добре, — кивнул я. — Может, привал небольшой? Оправимся чутка.

— Хорошо. Вон туда пошли, — махнул Илька рукой.

За спиной у меня висел новый лук. Повозиться с ним пришлось немало. Колчан для стрел сделать я еще не успел, да и опробовать толком не вышло. А руки уже чесались.

Мы скинули поклажу на землю. Я выбрал сухую лиственницу, натянул тетиву, наложил стрелу и плавно потянул к щеке.

Добрецов в этот раз не объявился, не подсказал, но я все равно чувствовал, что умею стрелять. Как и многое другое. Будто его знания лежали где-то рядом и сами всплывали, когда требовалось.

Плечи ровно. Дыхание спокойное. Полувыдох.

Тетива мягко тренькнула. Стрела вошла аккурат рядом с сучком, в который я целил.

Илька одобрительно покачал головой, попросил лук и тоже выстрелил. Его стрела легла рядом с моей, ладони на две левее. Лук вышел легким и почти бесшумным. Для тайги доброе оружие, если в умелых руках, конечно.

Двинулись дальше. Примерно через час Илька вдруг замер, поднял сжатый кулак и медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, вслушиваясь в лес. Как ни напрягал слух, ничего подозрительного не разобрал. Только редкие капли с листьев да дятел где-то далеко.

Гольд плавно снял с плеча переделанную берданку и повел стволом в густой орешник. Лишь тогда я разглядел среди листвы рыжеватый бок. Молодая косуля спокойно жевала побеги, не чуя опасности.

Выстрел разорвал утреннюю тишину. Коза дернулась и рухнула в траву.

Анда сперва шарахнулся от грохота, но к туше подскочил первым. Втянул носом запах горячей крови, и вся его детская неуклюжесть разом исчезла. Шерсть на полосатом загривке поднялась дыбом, из маленькой пасти вырвался уже не писк, а настоящий рык.

— Кровь почуял, — спокойно сказал Илька. — К парному мясу не пускай. Отрежь кусок жилы и брось в сторону. Он должен знать, Андрей, что это не его добыча. Таков закон.

Я срезал небольшой кусок жилы и швырнул под куст. Анда жадно вцепился зубами, глухо заворчал и оттащил добычу в сторону.

— Хорошая коза, пуда на полтора потянет, — прикинул я на глаз. — Тут разделаем, чтобы легче тащить? Потроха да мослы в лесу оставим.

— Не след добычу в лесу бросать, — качнул головой Илька. — До гасяна уже недалеко. У нас в хозяйстве от зверя ничего не пропадает. Шкура, жилы, требуха, каждая кость сгодится. На волокуше утащим.

— Добре. Нам не впервой, да? — улыбнулся я, похлопав друга по плечу. — Командуй, лесовик.

Пока Анда возился под кустом, я срезал ножом пару толстых веток. Волокушу собрали, как и в прошлый раз: гибкие ивовые прутья, поперечины, тугая вязка. Илька крепко привязал тушу косули.

Впряглись вдвоем и пошли вперед, волоча добычу по мху.

К гасяну Ильки мы вышли, когда солнце перевалило за полдень. Но в лесу все равно не было жарко, даже свежо было, я бы сказал.

Тайга расступилась, открыв небольшое ровное плато на высоком берегу речушки, что петляла внизу меж галечных кос.

Я замедлил шаг, разглядывая селение. На нашу станицу оно походило мало. На утоптанной земле стояли несколько строений: пара основательных фанз с обмазанными глиной стенами и покатыми камышовыми крышами, рядом низкие летние шалаши. По виду здесь жили давно, и вовсе это были не кочевники.

Вдоль берега тянулись длинные деревянные вешала с распластанной вяленой рыбой. Под навесом пластами сушилось темное мясо, скорее всего, перед тем прокопченное. У стены ближней фанзы стояли нарты, рядом висели связки сушеных трав, а на жердях были растянуты большие шкуры сохатых.

Первыми нас учуяли собаки. Свора мохнатых псов с лаем вылетела навстречу. Я уже готов был бросить волокушу и отбиваться чем придется, но Илька опередил. Громко крикнул что-то на своем языке, и собаки, признав хозяина, остановились.

Стоило им учуять тигра, лай поднялся с новой силой. Анда прижался к моей ноге и зашипел. Мы бросили волокушу. Илька шагнул в ощетинившуюся свору, ухватил за загривок самого крупного кобеля и силой прижал его морду к земле рядом с тигренком.

Пес рвался, хрипел, потом замер и принюхался. Илька разжал пальцы. Кобель обнюхал Анду уже без злобы, ткнулся носом в мои сапоги и завилял хвостом. Стая тоже угомонилась. Теперь псов больше занимала косуля.

Мы подхватили волокушу и спокойно вошли в гасян. Свору это не смутило, а тигренок жался к моим ногам.

На шум из фанз и от реки стали выходить люди. Для них я был чужак, но встретили меня не враждебно. Скорее настороженно. Пожилой гольд, чинивший у порога рыболовную снасть, отложил костяную иглу и глянул на нас из-под кустистых седых бровей. Чуть поодаль старушка, сидевшая на корточках перед растянутой шкурой, замерла со скребком в руках.

Из-за угла дальней постройки высыпала чумазая ребятня. Глядели, разинув рты, и явно были готовы в любой миг дать деру.

Илька выступил вперед, что-то сказал старику и показал на меня. Настороженность на лицах сменилась интересом. Старик кивнул мне, а старушка у шкуры одобрительно зацокала языком.

Со стороны плеса долетел девичий крик:

— Ила!

От реки во всю прыть бежала девчонка лет двенадцати, бросив на гальке плетеную корзину с рыбой. Синий суконный халат, узкие кожаные штаны, мягкие замшевые сапожки. Две черные косы с вплетенными полосками кожи.

Она подскочила к Ильке и замерла в двух шагах. Ни объятий, ни поцелуев. Только улыбнулась, почтительно склонила голову и быстро защебетала на гольдском. Илька ответил так же сдержанно. Даже не коснулся.

— Сестра моя, Аси, — обернулся он ко мне. — Младшая.

Услышав свое имя, девчонка едва слышно обронила мне какое-то «мэнди» и уставилась в землю. Робела, но любопытство все равно тянуло взглянуть краем глаза.