— Ясно. Значит, решила… — эхом выдыхаю.

— Пап…

— Оу…

— Как же так?

— Пока не знаю, дочь, что тебе ответить, — я реально сам в болючем замешательстве.

— Значит, уже всё?

— Получается — всё, — закусил губу, до боли, ведь дочери я не могу всего сказать.

Не могу настолько глубоко объяснить, только поверхностно.

— Папа, я ведь понимаю всё.

— Что ты понимаешь?

— То, что ты и мама, вы любите друг друга и страдаете от того, что вы не вместе.

— Малыш, это очень сложно объяснить.

— Я знаю, и я не требую, чтобы ты что-то объяснял, — дочь шмыгнула носом.

Плачет.

— Малыш, послушай… — и что послушай, что я могу ей сказать, что сейчас же брошусь и расстрою планы её матери, что я сам этого хочу, только вот сказать своей дочери этого не имею права.

Не имею. Потому что, если всё пойдёт не так как нам бы хотелось, то только усугубит.

— Я поговорю с ней, — говорю тихо.

— Ты, правда, с ней поговоришь? Пап, я понимаю, что у вас у обоих всё непросто, но мне кажется, вот сейчас мама точно совершает ошибку. Я не хочу, чтобы она жалела об этом потом, когда поймёт…

— Да, я поговорю. Можешь не переживать. Я сейчас поеду и с ней поговорю.

Зачем я это сказал, практически дал дочери обещание. А что я могу, прийти и сказать Люба, ты не любишь его не выходи за него. Я-то могу, но кто меня будет слушать… Впрочем, не важно.

— Спасибо, пап, — она ещё раз шмыгнула носом.

— Ты, давай это, не расстраивайся. Я сейчас поеду и всё решу.

— Только ты помягче, а том мама ведь может тебя и не послушать.

Логично.

Она и так меня не послушает.

— Я постараюсь. Давай, не расстраивайся.

— Люблю тебя, пап.

— И я тебя.

Она отключилась. А я сижу, смотрю на дорогу и думаю — ну и что я могу сделать?

Люба значит замуж собралась.

Понятное дело — мне назло. Заслужил. Конечно.

— Твою мать, — взялся за руль и злобно выкрутил в сторону дороги. — Заявление они подали…

Фёдор

Интересно, когда она собиралась мне сказать?

Она собственно и не обязана уведомлять меня обо всех своих важных жизненных поворотах.

Любовника завела — не сообщила.

Внешность, характер поменяла — мне-то зачем знать.

Замуж выходит за «любимого человека» — а бывшему это зачем.

А я как тот лох, всё последним узнаю.

Нет, Люба. Сейчас как раз не тот момент, чтобы отпихнуть меня за ненадобностью.

Сижу, смотрю на руль. Сцепил пальцы, сдавил оплётку. Сила-то во мне есть, только она ни к чему. В таких делах я оказался совершенно бессилен.

Какого чёрта?

О чём это я?

Люба живёт своей жизнью и пусть живёт. Она только сейчас начала хоть как-то вылезать из той депрессии, в которую я её вогнал. Она-то да, только-только, но у меня уже за это время произошло столько всего, круговорот событий и решений, после которого я, наконец, что-то понял.

А понял я, что иногда чрезмерное желание честности, как и желание нечестности, губит что-то хорошее, давно устоявшееся.

Что бы ни выбрал, всё равно кто-то пострадает.

А что дала моя честность? Она сделала несчастной не только Любу, но и меня и Элу скоро сделает.

В треугольнике обычно один несчастный, а у нас будет трое.

В общем, чего сейчас сидеть рассуждать… нужно ехать.

— Значит, замуж она собралась, — я крутанул руль и выехал со стоянки.

Люба

Хлопнула дверь в прихожей. Я вздрогнула и медленно, обречённо посмотрела на дверной проём, в котором вижу, как Александр Сергеевич переобувается.

— Привет, — он заглянул в комнату, потянулся к выключателю, — чего сидишь в темноте? — слегка нахмурился, всматриваясь в моё лицо, подошёл ближе, обнял и поцеловал в лоб, — ты не заболела? — прижался щекой ко лбу.

— Нет, — я сжала губы, мгновенно слёзы подступили. — В окно смотрю. Из темноты интереснее.

Нужно просто открыть рот и сказать ему. Это очень просто на самом деле, но одновременно очень тяжело. Внутри всё сжимается при мысли, что я должна сейчас заговорить, и сказать не то, как я по нему скучала весь день, а что-то другое, такое, что может оттолкнуть его от меня… навсегда.

А не сказать тоже не могу. Не имею права.

— Саш…

— Ну? — он прижал меня к себе, я вдохнула аромат мужчины, тонкий, приятный терпкий… непривычный. Не родной.

Боже. Если бы не было этих мыслей. Если бы просто их отключить и перестать думать. Они ведь изводят меня временами. Заставляют делать, чего не хочу.

Я ведь просто хочу быть счастливой. Неужели я так много хочу?

— Я тебе сказать хотела… — кладу ладонь ему на грудь и убираю тут же, словно не имею права касаться.

— О чём?

— Понимаешь… — поворачиваюсь, высвобождаюсь из его объятий. Отхожу к окну. Как же трудно. В висках пульсирует всё сильнее, — я должна тебе сказать… прежде чем… я раньше должна была, но как-то… — стою мямлю.

Он подошел, положил ладони мне на щёки, заставил меня смотреть на себя.

— Люба, всё, что бы ты не сказала, мне не важно. Если не хочешь, не говори. Я не буду выведывать… — взял за плечи, прижал к груди, я уткнулась носом в белую рубашку.

Какой же он хороший. И от этого мне ещё хуже, ещё сложнее.

Я должна, просто обязана сказать ему. Скинуть с себя этот груз, какие бы не были последствия. Потому что чем дальше, тем хуже будет мне же самой.

Нужно всё ему рассказать.

Сделать больно один раз. Вскрыть рану, чтобы её излечить.

— Саша, послушай, — отстраняюсь, — я была с тобой не до конца честной.

Смотрю ему в глаза и вижу, как меняется его взгляд. Постепенно, от любви и всепрощения, до удивления и хмурости.

— Ты в чём-то меня обманула? — брови его дрогнули и сошлись на переносице.

— Да, Саша, я тебя обманула, — всё уже начала, надо продолжать…

В этот момент настойчивый звонок в дверь.

Кто-то тупо жмёт на кнопку… и, кажется, я догадываюсь кто.

Впервые за долгий период звук дверного звонка словно тяжелым набатом прозвучал в моих ушах.

— Кто это? — Саша смотрит мне в глаза.

— Не знаю, — качаю головой, а у самой поджилки затряслись.

Чувствую. Знаю. Он.

К чёрту всё. Я освободилась из рук Дунаева и пошла в прихожую. Не глядя в глазок, щёлкнула замком и открыла дверь.

— Привет, — Фёдор смотрит на меня возмущённым взглядом.

Он, чёрт возьми. Словно почувствовал. Только сегодня. Только сейчас почувствовал. Прошло… сколько же лет он тут не был. И вот, почувствовал. Запоздало. А может нет.

А я в первый момент испуганно смотрю на него. Дыхание словно остановилось. Сжалось внутри, вдохнула, а выдохнуть не в состоянии.

Всё.

Теперь только правда. Нет другого исхода. Фёдор не даст.

В горле мгновенно пересохло. Поворачиваюсь, на автомате иду в кухню.

— Добрый вечер, — Саша вышел в прихожую и остановился, — я так понимаю вы — Фёдор.

— Да, приятно познакомиться, — бывший муж протянул руку для приветствия моему будущему мужу.

— Александр, — Саша подал свою, и они несколько долгих секунд, трясут руки друг друга, — прошу, проходите.

— Спасибо, — Фёдор повернулся и толкнул дверь, она хлопнула, а у меня сердце понеслось вскачь.

Почему я так боюсь?

Не понимаю.

Лучше так. Одним махом. Чем растягивать на годы и выдавливать по крупице правду.

Сделала глоток воды. Стало легче.

Приму всё. Сейчас я уже ничего не решаю.

— Любимая, поставь, пожалуйста, чайник, — я посмотрела Саше прямо в глаза и не увидела в них ничего кроме любви, доброжелательности и уверенности в себе.

Повернулась, нажала на кнопку. Электрический чайник сразу зашумел.

— Я слышал, вы заявление подали? — Фёдор как-то быстро расслабился и пошел в гостиную, остановился на пороге, осмотрелся. Явно что-то вспомнил.