Арсен вышел. Вагиф с женой проводили его до ворот.
— Когда ты вез ее в больницу, она очень сильно плакала? — забеспокоилась Мехрибан-ханум. — Молодым женщинам в первый раз страшно бывает, боятся…
— Нет. Она сказала: ты не бойся… Вот так и сказала. — Арсен поднял голову, посмотрел на предрассветное небо. — Ну, я пойду.
— Хорошая она, — заключила Мехрибан-ханум. — И красивая очень, и хорошая очень. И сердечная. Дай Бог ей здоровья. Малышу тоже.
— Мехрибан завтра передачу отнесет, — добавил Вагиф. — Ты не переживай, Арсен, все будет хорошо, потому что она хорошая девочка, душевная. Тот, у кого в душе солнце, будет видеть солнце даже в самый хмурый день. Клянусь, честное слово, всегда надо думать о хорошем, чтобы все было хорошо.
Арсен вышел за ворота. Медленно, нехотя занимался рассвет. Норд бушевал с нарастающей силой, яростно терзал деревья, гонял по холодному асфальту кучи сорванных почерневших листьев. Волны в штормовом Каспии с грохотом разбивались о берег. А в конце улицы гулко катилась гонимая ветром пустая консервная банка.
Двор больницы Красина был окружен высокой каменной оградой. Арсен постучался. Бородатый старик в пиджаке, поверх вышитой косоворотки, выглянул в решетчатую половину калитки.
— Тебе чего?
— Впусти, отец, там у меня жена лежит.
— Никак очумел ты, парень? Еще только шестой час утра! Приди позже.
— Не могу позже, мне на работу надо.
— Вот после работы и приходи. Ишь, приспичило!
— Ну открой же, отец, прошу тебя!
— Не положено, сказано тебе. Придешь в положенное время.
— Да не могу я в положенное время, пойми. Есть же у тебя совесть?
— Совесть? А шут его знает, может, и есть! Только она у меня не безразмерная, на всех не хватает, — отозвался старик и исчез.
Обескураженный ответом старика, Арсен постоял, не зная, как быть, потом сообразил и извлек из кармана трояк.
— Отец, может, по-хорошему откроешь? Вот, возьми.
Бородач опять появился, взглянул на трояк.
— Ты это мне взятку, что ли?
— Почему взятку? От чистого сердца…
— Ну, коли от чистого… Давно бы так. А то — со-овесть… — Лязгнул отодвигаемый засов, калитка отворилась. — Проходи. Только чур я тебя не пускал, сам перелез через ограду. Понял?
— Понял, понял. Возьми деньги.
— Трешка, что ли? Это много… У меня такса, рубель с носа.
— Возьми, возьми, у меня нет рубля. — Арсен торопливо сунул деньги в нагрудный карман его пиджака. — Только ты мне скажи, как пройти в родильное отделение? Вечером нас машина привезла, и я как-то…
— Жена, что ли, рожает? Вон он, родильный корпус. Как завернешь за лечебный, там с торца и вход.
Арсен поспешил по асфальтовой дорожке между деревьями, вбежал на крыльцо и толкнул знакомую дверь. Она оказалась открытой. В приемном покое та же пожилая санитарка сидела на стуле возле регистрации и, насадив на нос очки в металлической оправе, что-то вязала. Тихо, безмятежно позвякивали спицы. На скрип двери она подняла голову и взглянула на Арсена поверх очков.
— Никак обратно ты? — проговорила она, вопреки ожиданию Арсена, не сердито, а скорее сочувственно.
— Ну как там моя жена… Елена? — спросил он, кивнув на дверь родильного отделения.
Санитарка и регистраторша переглянулись между собой.
— Да как тебе сказать, милок… — начала было санитарка.
Ее перебила регистраторша:
— Да вы садитесь, отдохните, чего стоять. Вон стул.
— Ну говорите же… — прохрипел Арсен с мольбой, обессиленно опускаясь на стул. — Что с ней?
— Да не волнуйтесь. Ничего страшного. Роды оказались сложными… Ну, в общем, ей сейчас делают операцию… — сказала регистраторша.
— Какую… операцию?..
— Ну, сечение… кесарево… Вы не беспокойтесь, у нас очень опытный хирург. Все будет хорошо, честное слово! Да и сама операция нисколько не опасная.
— Ага… да, понятно… Давно начали?
— Да уже, наверное, кончили или кончают. Тетя Зина, узнайте, пожалуйста, как там.
— Я мигом. — Санитарка встала и, положив рукоделие на регистрационный стол, засеменила к двери.
Арсен достал сигарету, но регистраторша не дала ему закурить.
— Здесь нельзя. Пожалуйста, выйдите на крылечко и там курите.
— Ага, извините. — Арсен сунул сигарету в карман и посмотрел на дверь.
Прошла целая вечность, пока она вновь отворилась. Вошла санитарка и прямо с порога радостно сообщила:
— Все обошлось, слава Богу!
— Ну что? — спросила регистраторша.
— И сама живая, и дитё! Мальчик у тебя! Сын! Поздравляю!
— А операцию уже закончили? — снова спросила регистраторша.
— Уже! Осталось только зашить рану.
Зашить рану… Зашить рану… Все, что происходило до этой минуты, казалось Арсену чем-то невероятным, как во сне, когда знаешь — стоит только проснуться, все станет на свое место. Но два беспощадных слова в одно мгновение развеяли этот сон и вернули Арсена в действительность. И он с ослепительной отчетливостью увидел перед глазами страшный багровый шрам на нежной, как у младенца, белой коже до боли в висках родного ему тела.
Истерзанного, измученного тела его Елены…
В этот день работать он не смог, отпросился и пошел домой. Но и дома оставаться был не в силах. Как вода деревянную пробку, маленькая, наполненная пустотой комната без Елены вытаскивала его прочь. Он встал и пошел к Зейналовым. Вагифа дома не оказалось, но Мехрибан-ханум почти силком втащила его в комнату и принялась расспрашивать о Елене. И пока он, от волнения через силу выдавливая из себя слова, рассказывал, на столе появились тарелки с едой и знакомый глиняный кувшин с вином.
— Слава Аллаху, что все хорошо кончилось, — сказала женщина, дослушав его рассказ. — Дальше все пойдет совсем хорошо. Но тебе надо кушать, сил собирать. Вот, возьми говурму, огурцы свежие…
— Спасибо, Мехрибан-ханум, я ем.
— Э, нет, ты не так кушаешь, я тебя знаю! Надо уметь хорошо кушать, по-мужски! Вот, выпей вина, вино аппетит откроет.
Арсен выпил чайный стакан вина, потыкал вилкой в кусок холодной баранины.
Немного погодя он сказал:
— Мехрибан-ханум, я к вам по делу.
— Скажи свое дело, не стесняйся. Я не чужая.
— Честно говоря, все произошло так неожиданно, что я совсем растерялся. У нас ведь ничего не готово — ни для Елены, ни для ребенка. Может, вы посоветуете, что надо купить, и всякое такое, в общем.
— Ничего, Арсен джан, — успокоила его Мехрибан-ханум, — время есть еще, все сделаем, что нужно, — и купим, и сошьем! Мы же не чужие люди, свои…
Вечером Арсен снял с книжки все свои сбережения и опять пришел к Зейналовым. На этот раз Вагиф был дома. Арсен положил на стол все деньги.
— Вот здесь, Мехрибан-ханум, восемьсот рублей, все, что у нас есть. Возьмите и сами купите все, что надо. А что — вам лучше знать. Этого хватит?
Мехрибан-ханум заметно смутилась, покраснела даже. Доверие Арсена ее растрогало. Потом взглянула на мужа и засмеялась.
— Арсен джан, дорогой, сразу видно, что ты совсем молодой, опыта не имеешь. За эти деньги на весь родильный дом можно накупить! — Она отделила от пачки две зеленые полусотенки. — Этого пока хватит. Остальные положи в карман, они тебе еще пригодятся.
Арсен все-таки отодвинул деньги, сказав, что в сберкассу уже не вернет, пусть эти деньги хранятся у них. На карманные расходы у него есть, а больше ему и не надо, к тому же он скоро получит зарплату.
— Родителям написал насчет рождения внука? — спросил Вагиф, когда его жена, спрятав куда-то сверток с деньгами, стала накрывать к ужину.
— Родителям? Нет, Вагиф, не написал. Знал бы, что очень обрадую, написал бы.
— М-да… — задумчиво протянул Вагиф. — Тебе, конечно, виднее, Арсен джан, я совсем не хочу вмешиваться в твои семейные дела. Но все же так считаю: в этом мире никто и ничто не может быть лучше, чем родители, лучше родителей могут быть только родители, пока они живы. Да благословит Аллах твоих родителей на долгую и здоровую жизнь! Мы все дети, клянусь, честное слово, и поэтому нельзя на них смотреть искоса — это великий грех, они все равно выше стоят к Господу, чем ты. Ты молодой еще, не понимаешь, не обижайся на Вагифа, но я скажу, что я обожал своих родителей и обожаю память о них! Потому что пока они живы, мы — дети, Арсен джан, родители — это святое! Как будешь вести себя со своими родителями — уважать, почитать, беречь, помогать во всем, никогда не показывать свою гордыню, так и твои дети будут относиться к тебе — любить, уважать, почитать, беречь, помогать во всем и не показывать гордыню.
