— Да, конечно, — кивнул Арсен. — Родители есть родители. Я тоже уже родитель, но, не знаю почему, этого пока не чувствую. Даже ребенка не воспринимаю, не чувствую.

— Э, не говори так, дорогой, — заулыбался Вагиф во весь рот. — Вот когда один раз возьмешь его на руки, узнаешь эту сладкую тяжесть, понюхаешь запах его маленького тельца, когда он своими маленькими теплыми ручонками один раз схватит тебя за нос, мокрыми губами присосется к твоей щеке — вот тогда сразу почувствуешь! Клянусь солнцем над нашей головой, это я по себе знаю. Когда моя дочка Севиль родилась, я тоже сперва сказал: черт с ней, лишь бы моя Мехрибан живая осталась. А потом, когда в первый раз взял ее на руки… Э, да что там говорить! Поверишь ли, Арсен джан, в тот день мне как будто солнце подарили и в доме в сто раз светлее стало. Клянусь, честное слово, не вру!

— Родителям, конечно, напишем, — сказал Арсен. — Но на сегодняшний день вы самые близкие нам люди.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Елена пролежала в больнице около четырех недель…

День выдался солнечный и теплый, хотя было уже начало октября. В дальнем углу двора двое работников каменного карьера готовили большой мангал для шашлыка. Их жены, весело переговариваясь, хлопотали, накрывали на стол под большим сливовым деревом, готовились к торжественной встрече новорожденного.

И вот наконец в распахнутые ворота медленно въехали двое «Жигулей». Из одной машины вышли Арсен и Елена с охапкой свежих роз, за ними — Мехрибан-ханум, бережно прижимавшая к груди новорожденного, завернутого в голубое шелковое одеяльце с кружевами и ленточками, за которым не видно было ребенка. Во втором автомобиле приехали четверо мужчин, тоже работников карьера. Всех этих людей пригласил Вагиф, решив, что чем больше в этот день народу будет встречать Елену, тем приятнее для нее. И в общем, наверное, был прав. Похудевшая за это время, измученная и еще с трудом державшаяся на ногах от слабости, Елена была растрогана до слез, увидев вокруг себя столько незнакомых, но приветливо улыбающихся лиц. Она так и не потеряла твердую веру в то, что улыбающийся человек — непременно хороший человек… Женщины целовали ее, говорили добрые слова, преувеличенно громко восторгались ребенком, хотя кроме закрытых глаз и красного, сморщенного, безбрового лобика ничего не видели, уверяли, что мальчик как две капли воды похож на мать, а мужчины неловко совали ей букеты цветов и так же уверенно возражали: разве не видите — вылитый отец!

В конце концов Мехрибан-ханум, властно взяв Елену за руку, увела ее в приготовленную для нее комнату.

Елена ошарашенно взглянула на женщину.

— А как же…

— Про вашу комнату забудь! Там тебе не место!

— Ой, тетя Мехрибан…

— Опять плачет! Слушай, мне надоели твои слезы!

— Это от слабости…

— Ну вот и хорошо, что от слабости. — Она положила ребенка на кровать, помогла Елене снять пальто. — А теперь ложись и немного отдохни, ты устала. Когда все будет готово, я тебя позову… — Она опять подошла к ребенку. — А ну-ка, посмотрим, он мокрый? Так и есть! Он у нас настоящий мужчина! — Мехрибан-ханум ловко, со знанием дела, распеленала ребенка.

Ручки и ножки младенца были обложены толстым слоем ваты. Тотчас поднявшись с дивана, Елена подошла к кровати, взглянула на своего первенца и крепко стиснула губы…

— Ты чего? — живо обернулась к ней.

Елена заставила себя улыбнуться.

— Ничего, не обращайте внимания, просто смотрю.

— Ну, слава Аллаху, значит, мне показалось. Ты подожди, Лена, сама увидишь, какой из него парень получится — настоящий джигит! Ты поменьше смотри на это, а лучше верь мне. Семимесячные — они потом такими крепышами становятся! Ого!

Сменив пеленки, она велела:

— Пусть спит, Лена, ты не трогай его. Ты тоже ложись. А я сейчас Арсена позову.

Мехрибан-ханум вышла.

Елена все же не выдержала, взяла малыша к себе на диван, легла рядом с ним, легонько прижалась щекой к теплым кружевам на одеяльце.

— Недоросток ты мой… кровушка… — Она блаженно закрыла глаза. За все это время она так и не смогла привыкнуть к виду своего малыша.

Вошел Арсен, бесшумно прикрыв за собой дверь, на цыпочках приблизился к Елене. Она все еще лежала с закрытыми глазами. Он, склонившись, осторожно прикоснулся губами к ее щеке. Елена открыла глаза, обдав его озерной синевой своих зрачков.

— Кажется, я задремала… Так уютно с ним. Хочешь взглянуть?

— Хочу. Только он спит, не надо его тревожить.

— Он всегда спит, — сказала Елена. Потом подумала и добавила тише: — Он еще долго будет спать. Мне страшно.

— А мне — нет.

— Правда?

— Я ведь сам родился таким, семи месяцев не было.

— Сядь возле меня.

Арсен сел, поцеловал ее глаза, лоб. Елена пролепетала с улыбкой:

— Даже если ты сказал неправду, все равно хорошо, что ты это сказал… Ой, как я люблю тебя.

Арсен взял ее руки и прижался лицом к ладони. Проронил глухо:

— Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь.

Елена легко сжала его лицо.

— Что я должна простить, милый?

Арсен в потрясении взглянул на нее. Он ждал каких-то слов, только не этих.

— Глупый ты мой, — сказала Елена, неожиданно светло улыбнувшись. — Давай лучше посидим молча. Только ты не выпускай моих рук. Мне сейчас так хорошо.

Он обнял ее и прошептал:

— Тебе надо поскорее окрепнуть, Лена.

Елена непонимающе подняла на него глаза.

— Как только ты поправишься, мы уедем отсюда.

Он и сам не верил тому, что произнес. Сказал, потому что давно уже догадывался, — хотя Елена ни разу, ни единым словом не обмолвилась, — как ее угнетает то, что он вынужден жить оторванным от родных мест, от привычной среды, от любимого дела, она постоянно чувствовала в этом свою вину перед мужем, хотя никакой ее вины не было.

— А куда? — спросила она. Потом неуверенно добавила: — Лучше к нам.

— К твоим?

— Нет, — сходу ответила Елена. — К нам, в село. Как бы это ни звучало странно, что бы там нас ни ожидало, мы не имеем права бросать родных стариков. Это грех.

Арсен посмотрел на Елену, и нежность к ней растеклась по его душе.

— Не знаю, — задумчиво произнес он. — Но ехать надо. Не мотаться же всю жизнь по чужим углам.

Елена медленно, но уверенно поправлялась, и к ней вернулась прежняя живость, на лице появился легкий, здоровый румянец, в глазах заиграл озорной синий блеск. По двору она уже перестала ходить с опаской, обходя каждую неровность земли, боясь упасть. Шаг стал пусть и недостаточно твердым, но более уверенным. Но самым, пожалуй, убедительным признаком ее выздоровления было то, что к ней вернулся ее смех — звонкий и раскованный, который так любил Арсен. Молодость брала свое. Но и от молодости многое убыло: появилась какая-то не по возрасту и не бросавшаяся в глаза строгость, сдержанность, особенно тогда, когда она брала ребенка на руки. В такой момент лицо ее преображалось, и, казалось, от него исходило тихое, умиротворяющее сияние материнской мудрости и любви.

И Арсен в такие минуты ловил себя на том, что робеет перед ней. Это была не та Елена, веселая с виду, безумная девчонка, радостно идущая навстречу своей судьбе, бесстрашно принимая ее удары и ласки.

И все же это была она — его Елена. И это больше всего радовало его и придавало силы. Не меньше силы придавало ему и четкое, интуитивное (он не мог бы его понять разумом) ощущение того, что в скором времени он вернется в родные края. Пришедшая однажды под влиянием внезапного душевного подъема, эта мысль уже не отпускала, с каждым днем все глубже проникая и упрочняясь в нем.

Счастье, подумал Арсен, это когда утром с радостью идешь на работу, а вечером с радостью возвращаешься домой. Именно это и происходило с Арсеном, став смыслом его будней. Он действительно утром с радостью шел на работу и с радостью возвращался домой, не чувствуя ни усталости, хотя руки и спина по-прежнему гудели, ни досады от бессмысленности дела, которым занимался. Елена замечала в Арсене эту перемену, но не понимала, что с ним происходит, а он не мог толком объяснить свое состояние. Он чувствовал — надо лишь набраться терпения, чтобы преодолеть происходящее сегодня. Об этом и говорил Елене. Она улыбалась его непонятным словам. Но радовалась этому. Просто радовалась. Она умела радоваться.