— Да вот, третьего дня и приехал.

— Как третьего дня?

— Ровно через два часа после того, как ты уехала, уехала в Баку, в общем…

У Елены больно защемило в груди. Дмитрий не назвал Арсена по имени.

— Зачем ты приехал? — спросила она, высвобождаясь из объятий брата. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось, — ответил Дмитрий, пытаясь дотянуться до пачки сигарет на подоконнике. Не дотянулся и оставил попытку. — Просто вышел небольшой перехлест… да ты сними с себя плащ-то, платок сними, дай как следует разглядеть тебя. Похудела вроде… да нет, ничего.

— Какой перехлест? — встревожилась Елена, бросая на стул плащ и платок. — Ты о чем это?

— Видишь ли, твои последние письма получались уж очень жизнерадостными. Особенно насчет курсов повышения квалификации в Баку, куда уехал Арсен, почему-то забыв прихватить молодую жену…

У Елены отлегло, все-таки назвал Арсена.

— Что же, по-твоему, я должна была написать вам все как было?

— Наверное, ты права, маленькая, но ведь врать-то надо умеючи. Нашу маманю не так-то просто провести. Она умеет читать между строк… Фантастическая интуиция. К счастью, ты этого не учла.

— Почему к счастью?

— Иначе она не погнала бы меня сюда. Ну да ладно об этом. Расскажи-ка лучше, как там Арсен? Ты виделась с ним?

— Да, потом расскажу. Ты пока одевайся, а я спущусь к старикам. — Она встала и направилась было к двери, но потом вдруг спросила: — Как они тебя приняли, Дима?

Дмитрий рассмеялся:

— Лучше некуда! Вторые сутки не просыхаю, по три раза на дню поят тутовкой. А крепкая же, стерва! Еще два дня такой жизни — и я уеду отсюда готовым алкашом.

Елена успокоенно улыбнулась. С той минуты, как она увидела брата, ей не давала покоя мысль о том, как его приняли.

Уже спускаясь по лестнице, она увидела свекра, входящего во двор. Он был одет в старую потертую солдатскую шинель, правый рукав шинели был оторван для каких-то нужд, а дыра тщательно зашита. Шинель эту он носил только зимой и только ночью на работу, укрываясь ею, когда засыпал на часок-другой.

Увидев невестку, спускающуюся со второго этажа, Мисак остановился посреди двора так внезапно, словно наткнулся на протянутую веревку:

— Лена? Это ты?

Лена подбежала к нему и чмокнула в заросшую недельной щетиной щеку:

— Доброе утро, айрик!

— Ты когда приехала?

— Да вот только что.

— Сейчас? А твой брат уже два дня как здесь.

— Я видела его, айрик, поднялась, чтоб поставить чемодан, а там Димка на моей кровати спит.

— Твой брат очень хороший человек, Лена, дай Бог ему здоровья, такой веселый. Очень веселый человек… Да…

Старик не решался спросить насчет сына, так как неожиданно скорое возвращение Елены несколько сбило его с толку, и теперь не ожидал он услышать от нее что-либо утешительное. Елена это почувствовала сразу и решила разрядить обстановку. Заставив себя улыбнуться как можно бодрее, она сказала:

— Арсен всем вам большой привет передал!

Мисак пристально посмотрел на нее и, вдруг всхлипнув, прослезился.

— Не плачьте, айрик, он здоров и чувствует себя хорошо.

— Значит, ты видела его, дочка, да? Своими глазами видела?

— Конечно, своими! Целых два часа мы сидели вместе и беседовали.

Старик неопределенно покачал головой.

— А я, правду сказать, сперва испугался… Ты так быстро вернулась, я и подумал… нехорошее подумал… — Он сразу взбодрился, засуетился. — А почему мы тут стоим? Домой идем!

Здоровой рукой он обнял Елену за плечи и повел в дом, но женщин там не оказалось. Он снова поспешил во двор и через минуту вернулся вслед за женой и свояченицей. Елену засыпали вопросами, требуя таких подробностей, каких могла требовать только мать: что им там дают кушать? Похудел ли сын или таким же остался, каким уехал? Какое у него настроение? Не холодно ли ему по ночам и дают ли им теплую одежду? Мягкая ли у него постель и какие у него «соседи по комнате»?..

Елена отвечала как можно подробнее, где-то, конечно, привирая, о чем-то умалчивая, что-то преувеличивая, особенно насчет бодрого настроения Арсена… А о том, что Арсен не захотел, чтоб она оставалась там три дня, Лена рассказала так забавно, что мать с отцом даже заулыбались. Сама же она удивилась тому, что еще способна шутить.

Вскоре женщины принялись накрывать к завтраку. Мисак пошел за Дмитрием и на радостях поил его тутовкой сверх меры: то за Арсена, то за Елену, то за родителей — попробуйте отказаться! Потом Елена принесла чемодан и стала раздавать всем привезенные подарки: свекру — пару крепких ботинок на толстой каучуковой подошве и блок сигарет, свекрови и тетке Ануш — по ситцевому халату и по паре легких домашних тапочек, для дома — фарфоровый чайник. Достала электросамовар («Это для Арфик», — сказала она, не глядя ни на кого, но каким-то шестым чувством уловив, что слова ее приняты с одобрением), дюжину чайных стаканов — в доме почти все были побиты, чай пили из старых граненых стаканов из толстого мутного стекла. В конце она извлекла со дна чемодана оставшиеся деньги и положила на стол:

— А эти сто рублей остались…

Мисак посмотрел сперва на жену, потом на свояченицу, недовольно покачал головой и сказал с укором:

— Лена, разве деньги тебе давали для того, чтобы ты привезла их обратно, да?

Елена не смогла скрыть своего смущения, даже покраснела. Недовольство домочадцев, похоже, искреннее, было для нее неожиданностью, хотя в скупости обвинить их было нельзя. Просто ей в этом доме ни разу не приходилось иметь дело с деньгами, поэтому она остерегалась лишних трат — кто знает, как отнесутся…

— Айрик, но что же я должна была делать? Не могу же я просто так разбрасываться деньгами! Да мне и не давали этого делать. Я даже билет на поезд не смогла взять: туда Габриел Арутюнович взял, а обратно — его зять.

— А себе? — спросил Мисак, вставая и несколько даже повысив голос, что с ним случалось редко. — Разве не могла купить что-нибудь, да? Я тебя спрашиваю, ты отвечай! Себе почему ничего не купила, а? Туфли там, одежду какую… Разве мы за это ругали бы тебя, да? Почему молчишь, говори, ругали бы, да?

Никто в этом доме, как уже было отмечено, не отличался пресловутой крестьянской прижимистостью, хотя и знали цену деньгам. И, вероятнее всего, никто и не рассердился бы на Елену, если бы часть этих денег или даже все она потратила бы на себя. Тем не менее несколько преувеличенное недовольство свекра было, возможно, даже искренним, но высказано в расчете на то, что их разговор слушает Дмитрий.

Елена нутром угадала эту невинную игру и решила подыграть свекру:

— Айрик, да мне ничего не надо, у меня все есть! Мама, ну скажите вы ему, а то он мне не верит!

С тем же преувеличенным укором отец покачал головой и посмотрел на Дмитрия:

— Видишь, да, Митя, она всегда так!

Дмитрий, который тоже, конечно же, разгадал эту наивную хитрость, подтвердил:

— Она и дома была такая: с себя снимет и отдаст, отец с матерью все время ругали ее за это…

На большее его не хватило. Он встал, подергал пиджак, который всегда был ему тесен, и сказал:

— Ну ладно, вы тут беседуйте без меня, у вас разговор семейный.

Дима вышел из комнаты, чтобы не выдать себя в том, что расстроен этой неуклюже сыгранной сценой семейного мира и согласия. Он решил было пройтись по окрестностям села, чтобы привести себя в форму, а Елена поднялась к себе, соснуть часок, в поезде почти не спала.

Дмитрий вернулся лишь к обеду. От Елены не утаилось, что он чем-то расстроен, хотя тот и пытался это скрыть. Обедать он отказался, сославшись на то, что утром он, кажется, выпил лишнего.

— Может, ты простудился? — спросила Елена.

— Не знаю, голова что-то побаливает. Лучше я поднимусь, почитаю немного, может, пройдет. У тебя есть что-нибудь почитать?

— Есть. Возьми Верфеля, «Сорок дней Муса-Дага», про геноцид армян в Западной Армении. Великолепная книга. Или Магда Нейман, «Армяне». Это уже про здешних, карабахских армян. Тоже замечательная книга.