— Нету ни крючка, ни замка. Изнутри никак не запирается.

— Почему?

— Не положено, здесь тюрьма, Леночка, а не гостиница. Ты все время забываешь об этом. Ты и меня заставила забыть. Этого я себе никогда не прощу…

— Прости меня, родной. Я, наверное, последняя идиотка. Но я так люблю тебя! Кажется, вот сейчас распорола бы себе грудь, вложила бы тебя туда и увезла бы с собой далеко-далеко отсюда…

Арсен посмотрел в окно:

— Темнеет, Леночка, тебе надо идти.

— Да, мне пора… — деревянным, бесцветным голосом отозвалась Елена.

Внутри у Арсена все сжалось от боли. Лена уходила, сломленная духом, униженная. Но менять что-либо было уже поздно.

— Ты сказала, что у тебя есть телефон сестры Габриела Арутюновича?

— Да… — подавленно прошептала Елена, словно теперь только осознав, что уходит.

— В воротах спроси, откуда можно позвонить, пусть сразу же приедет.

Он поднял ее за плечи, помог надеть плащ.

— Не горюй, Ленуля моя, — сказал Арсен, целуя ее, — может, даже хорошо, что мы и через это прошли.

— Да, может, и хорошо… — тихо повторила Елена.

— Никто ведь ничего не знает.

— Да, никто не знает, — сказала Лена, застегиваясь на все пуговицы. Взглянула на Арсена внезапно сухими впавшими глазами. — Ну, вот… и встретились… А так хотелось побыть с тобой три дня… Не успела даже о твоих виноградниках рассказать…

— Там, наверное, Рубен Григорян меня заменяет?

— Тебя никто не заменяет, это он сам сказал. Он по-прежнему бригадир. Вот и все.

— Ты больше не приезжай, Леночка, пока я не отсижу свое. Я буду тебе часто писать.

Елена положила руки ему на плечи.

— Хорошо, мой родной, ненаглядный. Я больше не приеду. — Слезы текли безудержно, но она и не думала их утирать.

— Иди. Наверное, там, в зоне, встретишь того пожилого надзирателя, что привел меня сюда, вот у него и спроси, откуда позвонить, он скажет.

— Хорошо. Ты меня проводишь?

— Нет, Леночка. — Арсен заставил себя улыбнуться.

У Елены дрогнули губы.

— А-а-а… — понимающе протянула она.

Осмотрелась: ничего не оставила? Потерла лоб, силясь что-то вспомнить.

— Да, а что делать с едой? — она кивнула в сторону кухни.

— Не волнуйся, не пропадет, я все возьму к себе.

— Куда к себе?

— Туда, где я живу, — ответил Арсен, в последнее мгновение не сказав «в камеру». — Нас там пять гавриков, мигом слопаем.

— А они за что сидят?

— За дело, Лена. Одни от своей глупости, другие от ума.

— Как от ума?

— Один старик внес какое-то новшество в строительство туннелей, случилась авария, двое погибли, а его посадили. Причины всякие.

— Ага… Ну, я пойду…

Она порывисто обхватила его голову, поцеловала, потом прижалась лицом к его груди, замерла на несколько мгновений, закрыв глаза, затем быстро оттолкнула его и бросилась к двери.

Арсен обессиленно опустился на табуретку и сжал руками голову.

Эдуард приехал минут через сорок после звонка. Елена ждала его на автобусной остановке. Было холодно. Сырой пронизывающий ветер гнал тучи в сторону моря. Его резкие порывы сметали мелкий песок на пустыре за автобусной остановкой и несли на Елену, она отворачивалась, чтобы увернуться от колючих ударов. Леденящий холод проникал под одежду, и по телу Елены пробегала дрожь. Она инстинктивно расслабила мышцы, стараясь этим унять дрожь, однако через минуту все начиналось сначала.

Эдуард сразу заметил ее состояние, поэтому ни о чем не стал расспрашивать. Сказал только:

— Вам холодно?

— Да, — ответила Елена, не глядя на него.

Эдуард включил отопление, через несколько минут в машине стало тепло, но Елена по-прежнему, не вытаскивая из карманов рук, стискивала зубы, чтобы они не стучали. Холод тут был ни при чем.

До самого дома они ехали молча. Пожалуй, Елена немного оживилась, когда въехали в город. Заметив, что она проявляет некоторый интерес к вечерним улицам, Эдуард нарочно проехал по самым освещенным и многолюдным из них.

Когда они поднялись в дом, ужин уже стоял на столе, а электрический самовар исходил паром. Незаметно обменявшись с мужем коротким взглядом, Римма тоже ни о чем не стала расспрашивать Елену. Сказала, как ни в чем не бывало:

— Замерзли, Еленочка? На улице собачий холод.

— Холод у меня внутри. Я изнутри замерзаю.

— Я понимаю. Раздевайся. Я тебя сейчас горячим чаем напою.

Елена принялась было трясущимися пальцами расстегивать плащ, но внезапно сказала, словно сама только что удивилась произошедшему:

— Он не захотел, чтоб я там осталась!

— Он правильно сделал, Леночка, — сказала Римма, помогая ей справиться с плащом. — Он у тебя хороший человек и по-настоящему тебя любит.

— Я хотела, чтобы ему было хорошо…

— Лена, я уверена, он это и понял. Просто он не хотел, чтобы тебе было плохо.

Минут через десять они сидели за столом. Эдуард, наспех выпив стакан чаю, ушел по каким-то своим делам. Женщины остались одни. Убирая после ужина посуду со стола, они легко беседовали. Собственно, говорила только Елена — о себе, о своем родном городке, об Арсене, о Тонашене, в котором сейчас живет, о своем одиночестве с тех пор, как Арсена осудили: говорила взахлеб, боясь чего-то недосказать. Ей впервые приходилось изливать душу перед почти незнакомым человеком, и она чувствовала какое-то странное облегчение от того, что выговорилась, но не могла понять, откуда у нее взялась такая потребность: делиться с чужим человеком тем, что долго и медленно копилось в душе. Она не знала, что Римма обладала редким для женщин даром — умением слушать, а тут еще и поняла, что Елене нужно непременно выговориться, что не может это хрупкое существо, полуженщина-полуподросток, принявшая на себя столь тяжкую ношу, жить дальше без чьей-то если не помощи, то хотя бы сочувствия, которое в иные минуты становится душевной опорой, иначе может произойти непоправимое… И она, незаметно для Елены, с удивительным умением и тактом заставила ее заговорить. И это было самое важное, самое необходимое, что она могла сделать, чтобы хоть немного облегчить участь молодой женщины.

Поздно вечером, когда Эдуард вернулся домой, Елена уже могла улыбаться.

Вечером следующего дня Елена уехала, зная, что на вокзале ее встретит Габриел Арутюнович, и уже не чувствуя себя одинокой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

С чемоданом и кошелкой в руках Елена вошла во двор, остановилась, осмотрелась так, словно ее не было здесь по меньшей мере полгода, хотя уехала всего третьего дня. Впервые с удивлением заметила, что деревья облетели и стоят обнаженные, их ветки тоскливо и глухо постукивают друг от друга, раскачиваемые ветром с Мрава-сар. Удивилась также, что пышной зелени огорода давно уже нет, из-за угла дома виднеется темно-серая сухая земля, с сиротливо торчащими жердями, которых она раньше здесь не замечала, потому что они были обвиты зелеными цепкими стеблями лоби с большими клейкими листьями. Голые сплетения винограда на голом же навесе перед верандой дома казались изъеденными пожаром, обуглившимися. Некому было даже огород перекопать… Заросли ежевики, огораживающие двор, совсем недавно радовавшие глаз черными красивыми гроздьями, теперь выглядели мертвыми и наводили тоску… У Елены больно сжалось сердце — на всем, что ее окружало, лежала печать неотвратимо надвигающихся запустения и упадка…

А может быть, было больно еще и от того, что никто здесь не встретил ее, не сказал доброго слова, не спросил, как положено в такие минуты: «Как ты доехала, как съездила?..»

Елена пересекла двор, поднялась к себе, толкнула никогда не запирающуюся на ключ дверь своей комнаты и ошеломленно замерла у порога, широко раскрыв большие озерно-синие глаза, в которых одновременно отразились и радость, и тревога, и еще что-то, чего она не успела ни понять, ни почувствовать до конца. Только и смогла выдохнуть:

— Дима?!

— Он самый, Ленуль!

— Ой, Димка, милый, приехал! — Елена порывисто бросилась брату на шею, как раз вставшему с постели, чтобы принять ее в объятия. — Даже глазам своим не верю, — лепетала она, тычась носом ему в шею, целуя его колючую щеку. — Когда же ты приехал?