— А что-нибудь полегче?
— Там на этажерке поищи, кажется, есть томик Конан Дойля.
— В самый раз для болеющих… А ты что будешь делать?
— Надо кое-что постирать с дороги. А что, я тебе нужна?
— Зачем ты мне?
Ей, конечно, не стоило большого труда сообразить, что Дима утром ушел вовсе не для того, чтобы любоваться красотами местной природы, а просто ему было тягостно сидеть дома и наблюдать этот, как он, наверное, мысленно назвал, глупый фарс. В лучшем случае, как всякий воспитанный и деликатный человек, он мог сделать то, что и сделал, — заставить себя улыбаться, а потом встать и уйти. И сейчас Елена терялась в догадках, этот ли случай был причиной дурного настроения брата или что-то другое.
Час спустя, развесив во дворе постиранное белье, Елена поднялась к себе. Дмитрий, опершись на перила, задумчиво смотрел куда-то вдаль, где синели горы, окутанные вечерней лиловой дымкой. Елена вынесла ему плащ, а сама накинула шерстяной вязаный платок.
— До чего же красиво здесь, вокруг все горы да леса, — произнес Дмитрий, почему-то со вздохом. — Ты к ним скоро привыкла?
— До сих пор не могу привыкнуть!
— Ты что, серьезно?
— Я знаю, что они по-своему красивы, но эта красота меня немного пугает.
Дмитрий откликнулся не сразу. Потом согласно кивнул.
— Да, пожалуй, мрачноватая красота, — сказал он задумчиво. — Особенно ночью. Нашему брату-русаку бывать здесь разве что наездами, да и то не каждый год, иначе от тоски подохнешь.
— Почему? — спросила Елена, слегка насторожившись, пытаясь понять, сказано ли это с намеком или Дмитрий говорит лишь то, что действительно чувствует. — Почему подохнешь?
— А черт его знает, я по себе сужу. Наверное, не то раздолье, не та широта… И все-таки был бы здесь Арсен, махнули бы с ним с удовольствием на охоту вон на тот перевал или что там такое… Ну как он?
— Кто? — Елена не сразу уловила неожиданный переход. — Арсен? Ничего. Работает плотником в мастерской. На хорошем счету, если так будет и дальше, его могут освободить после отбывания половины срока. Он сказал, что есть такой закон. А так… что же, тюрьма — она и есть тюрьма, неволя…
Все это Дмитрий уже слышал час тому назад, и, видно, ничего нового она уже не добавит. Да и что нового она может сказать? Действительно, неволя есть неволя — этим все сказано.
Некоторое время они молчали, каждый занятый своими мыслями. Дмитрий достал сигарету, зажал в зубах, похлопал себя по карманам.
— Кажется, спички забыл внизу.
— Они в комнате. — Елена принесла спички. — Давай я сама тебе зажгу, как в детстве… Помнишь?..
Елена рассмеялась, а потом вдруг заплакала.
— Ты что, Лен? — удивился Дмитрий.
Елена вытерла слезы и опять улыбнулась.
— Ничего, просто вспомнила наш дом, маму…
Дмитрий ободряюще похлопал ее по плечу, но ничего не сказал, стал опять смотреть вдаль. А может, делал вид, что смотрит. Елена незаметно, как ей казалось, придвинулась, чтобы прикоснуться к брату, словно бы невзначай, — от него уж очень притягательно пахло отчим домом, мамой. И Елена не смогла пересилить себя, она блаженно замурлыкала, вдыхая этот родной запах.
Дмитрий продолжал делать вид, что ничего этого не замечает. Он сосредоточенно курил и смотрел на далекие горы.
— Скажи, Лена, как тебе тут живется? — тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть ее и не разрушить это умиротворенное, неведомое ощущение близости с любимой сестренкой, спросил он — и тотчас пожалел, почувствовав, как Лена мгновенно напряглась, потом отодвинулась. Дмитрий боковым зрением увидел ее глаза: они были широко и напряженно раскрыты. Но голос, когда она заговорила, прозвучал спокойно, без напряжения.
— Живу, как все снохи, не в своем доме. И свекровь родной матерью не станет. В чем-то я им чужая, а после смерти мальчика и ареста Арсена меня почти врагом считают. Ну а в чем-то я им близка, своя. Это естественно…
— Как это — естественно?
Елена недовольно свела брови.
— Если ты будешь ловить меня на словах, то разговора у нас не получится, — предупредила она. — Ты ведь спросил, как я тут живу. Я и рассказала все как есть, ничего не утаивая.
Она поведала о том, что ее тут не избивают, голодом не морят, последнее не отнимают, из дома не выгоняют, по пустякам нервы ей не треплют. Она им чужая — так же, как и они ей, и единственное, что заставляет их терпеть друг друга, это то, что она жена Арсена.
— Да вот, пожалуй, и все. Я стараюсь пореже попадаться им на глаза, живу своей жизнью, а они — своей. Где надо, я им помогу, где надо — они мне.
— И их это устраивает?
— Ты хочешь спросить: устраивает ли это меня?
— Нет, Ленуль, я имею в виду их.
— Не знаю, я не спрашивала. Ты пойми главное, Дима, эти люди не злодеи, не пещерные дикари. Обыкновенные люди, в чем-то хорошие, в чем-то нет, как всякий из нас. Свой хлеб добывают в поте лица, тяжелым трудом, честнее, чем ты можешь себе представить.
— Не надо, сестренка, — прервал ее Дмитрий. — Все это я знаю не хуже тебя. Я ведь не о том спрашиваю.
— О чем же?
— Я заметил, к примеру, что твои старики уж очень старались внушить мне, будто страшно огорчены тем, что ты себе ничего не купила и деньги вернула назад. Фальшь звучала в каждом слове.
Елена ответила не задумываясь и с явным облегчением:
— Фальши не было, Дима, просто они боялись, что ты им не поверишь, поэтому немного перестарались. Неужели просто так, по-человечески, ты не можешь их понять? Ведь ты такой большой, умный, психологический факультет закончил…
Дмитрий нервно подергал полы своего пиджака, поправил съехавший с одного плеча плащ и сказал жестче, чем сам того хотел:
— Послушай, сестренка, о чем ты толкуешь? Ты можешь прямо сказать мне, почему вообще возник у вас этот разговор?
Елена поняла, что ей не удалось рассеять сомнения брата. Она сделала еще одну попытку, хотя и сознавала ее безнадежность.
— Помнишь, Дима, ты говорил мне о различии языка, обычаев и всякое такое? Так вот: язык я почти выучила, к обычаям привыкла, даже платье надеваю длинное, ниже колен, как тут принято… — Но, наткнувшись на насмешливо-недоверчивый взгляд Дмитрия, Елена не выдержала: — Ну что ты мне в душу лезешь?! Чего ты от меня хочешь?!
Дмитрий ласково, как будто общался с ребенком, провел ладонью по ее голове:
— Прости, маленькая, я ведь не из праздного любопытства. Приехал, а тебя нет. Спрашиваю: где Елена? Уехала в Баку. А Арсен где? В тюрьме… Любого на моем месте залихорадило бы. А тут вижу, что и тебе-то самой несладко живется…
— Ах ты, Господи! Да сладко мне живется, сладко! — сдавленным голосом вскричала Елена. — Ты даже представить себе не можешь, как я была счастлива, когда Арсен был со мной! Я и сейчас живу этим недавним счастьем, оно придает мне силы. Как вспомню дни, когда мы были вместе, как ходили по этим горам, по лесу, как сидели возле родника, как он меня на руках носил, будто малого ребенка…
Она резко повернулась и пошла в комнату. Дмитрий остался стоять, морщась и часто, раз за разом, затягиваясь сигаретой, горчившей больше обычного. Не докурив, выбросил окурок во двор и тоже пошел в комнату, дергая полы узкого пиджака. Елена стояла у окна и, глядя на серый промозглый двор, беззвучно плакала. Дмитрий несмело подошел к ней, осторожно дотронулся до ее вздрагивающего плеча. Елена не повернулась.
Дмитрий сбросил с себя плащ, прошелся было по комнате, но она оказалась тесной для его большого тела. Сделал шаг — наткнулся на стол, хотел обойти его и задел спинку кровати. На этом оставил попытки и сел на стул. Опять потянулся за сигаретами, но вспомнил горечь во рту и раздумал курить.
Елена постепенно успокоилась, кончиками пальцев стерла слезы, устало опустилась на кровать. Сказала, не глядя на брата:
— Ты хотел уехать послезавтра?
— Да, а что?
— Уезжай завтра, Дима…
Дмитрий не удивился или, во всяком случае, не выказал удивления.
— Почему? — спросил он спокойно, предчувствуя, что разговор назревает посерьезнее, чем был до этого, и в сущности желая его. — Зачем тебе надо, чтоб я поскорее уехал?
