— Но что же мне-то делать? Должна я чем-то заниматься?!

— К сожалению, в школе тоже мест нет, на одном окладе сидят четверо, — сказал директор, побарабанив пальцами по столу. — Но без дела не останешься. Пойдешь работать на виноградники?

— Господи! Куда угодно!

— Вот и хорошо. Прямо с утра и иди. Я предупрежу Рубена.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вот так и получилось, что она оставила своих, как она говорила, детей и пошла работать на виноградники. Работала наравне со всеми, старалась не отставать от других. На первых порах было, конечно, трудно, но постепенно вошла во вкус — в этом помогли несколько женщин, с которыми она сблизилась так, что работать на виноградниках ей стало нравиться. Иногда она оставалась там допоздна и приходила домой, когда на дворе было уже темно, молча поднималась к себе, без сил падала на кровать и мгновенно засыпала. Жила одна своей обособленной жизнью, старалась не вмешиваться в дела семьи, которая, по сути дела, отторгла ее. Никто в доме не заговаривал с ней, никто не спрашивал, как ей живется, о чем она думает, где бывает, что делает. В мужнином доме она стала кем-то вроде жилички, которую хозяева терпят скрипя сердце. Елена даже вещи свои перенесла в спальню, освободив другую комнату, и теперь та пустовала. Так она жила, отвергнутая близкими ей людьми, нелюбимая ими, борясь в одиночку с неласковой своей судьбой…

Письма Арсена, конечно, были бы хорошим подспорьем для сохранения душевного равновесия, но писем почему-то не было. «Может, дома получают, а тебе не говорят?» — подала ей мысль Евгине. Елена покачала головой, она не верила, что родные Арсена могли пойти на такую подлость. И была права. Однажды свекровь поднялась к ней и спросила: нет ли писем?

— Если бы были, разве я не показала бы? — отозвалась Елена.

Мать Арсена Марьям скорбно закивала и, утирая глаза уголком головного платка, вышла. Может, письма застревают где-то по дороге? Или просто не дают ей? И зачастила Елена в сельское почтовое отделение. Работники почты уже привыкли к ее приходам, жалостливо вздыхали:

— Нету, дочка, к сожалению… Ты не беспокойся, как только придет, мы сразу же, без задержки…

День с утра был пасмурный. Хоть и был конец марта, но весна не чувствовалась. Небо, затянутое плотными тучами, тяжело зависло над селом, над виноградниками, временами разряжаясь нудной, затяжной моросью, которую и дождем-то нельзя было назвать, но от нее все сырело, набухало влагой: и земля, и деревья, и одежда, и волосы женщин, и сам воздух. Промозглая холодная сырость сводила руки так, что пальцы не чувствовали садовых ножниц; проникала под одежду, вызывая мелкую дрожь во всем теле; на ноги налипали тяжелые липкие комья грязи, мешая двигаться. И непонятно было — продолжать работу или идти под навес полевого стана, где уютно потрескивала железная печка и было сухо и тепло.

— Да куда же запропал этот Рубен? — в сердцах сказала черноглазая шумная старуха Ашхен, орудовавшая ножницами недалеко от Елены. — Мы тут все перемерзли, как щенята! Ты тоже, как дура, надела этот жакет, как будто август.

— Но в нем тепло, — соврала Елена. — Мне совсем не холодно.

Так уж получилось, что подруги по работе говорили с ней по-армянски, она же с ними — по-русски. И они неплохо понимали друг друга, а если какое-то слово оказывалось неясным, его уточняли сообща, на обоих языках.

— Слушай, зачем обманываешь? — кипятилась Ашхен. — Тебе не холодно разве? Посмотри на свои губы. — Тут она, для большей наглядности, шлепнула по собственным губам. — Как у покойника.

— А они у меня всегда синие, — улыбалась Елена.

— Слушай, ты это кому обманываешь? Ты это мне обманываешь? Разве утром у тебя были такие губы?

— Утром я их подкрасила, честное слово! — смеялась Елена.

Тут откликнулась Анна, работавшая за другим шпалерным рядом.

— Один раз надо всей бригадой пойти к ней домой и содрать волосы с головы ее свекрови, чтобы не жалела для снохи хотя бы старого ватника.

— А что, это хорошая мысль, — поддержала ее другая женщина сквозь общий смех.

— Верно, сегодня же пойдем к тетке Марьям!

На этом участке бригады работали двенадцать женщин. Если все они надумают пойти… Елена представила себе, что станет со свекровью, которая на самом деле не отказывала ей в теплой одежде — Елена сама не просила. Да, у нее были свитер и старая куртка Арсена, но она не стала их надевать, решив, что как-никак весна.

— Ой, что вы, девушки, мне же никто не отказывает! — испуганно сказала Елена. — Завтра же надену свитер.

Женщины весело посмеялись над ее страхами.

Так, в заботах и безысходной тоске, прошло еще полгода. Елена, немного оживавшая на работе, дома приходила в отчаяние. Отчуждение с родными Арсена нарастало, в то время как от него самого известий не было почти год. Весну сменило лето, а лету на смену вновь торопилась осень. Работы на винограднике не прекращались даже в ненастную погоду. И в тот день с утра зарядил нудный дождь, то морося, то усиливаясь. Девушки, еле передвигая ноги из-за налипшей грязи, роптали вполголоса. А потом Евгине скомандовала:

— Ну, хватит нам мокнуть под дождем. Директор за это премии не даст. В такую погоду пусть Рубен сам работает. Пошли под навес!

— А вон он едет! — сказала Елена.

— Кто, директор?

— Нет, Рубен.

— Вот и хорошо, мы сейчас с него штаны снимем…

— Как бы он с тебя не снял, — отозвалась одна из женщин.

Евгине притворно вздохнула:

— Где уж нам такое счастье? Этот дурак кроме своей плоскозадой Гоарик никого не видит. Просто удивительно, как это он при таком здоровом теле одной Гоарик довольствуется? Не иначе, она его плохо кормит.

— Мне кажется, он на нашу Елену заглядывается, — заметила Марго. — Смотри, Лена, будь осторожна с ним.

— А разве кто-нибудь может устоять перед ней? — добавил кто-то с задних рядов.

Елена растерялась, покраснела и пролепетала, чуть не плача:

— Что вы, девочки, не надо так.

Евгине, взявшая над Еленой молчаливое шефство, набросилась на Марго:

— Слушай, Марго, ты что, совсем рехнулась, да? Бедняжка и так не знает, как шагнуть, чтобы на нее пальцем не показывали.

— Да, ни к чему болтать всякое, — дружно поддержали ее остальные. — Забыли, до чего довели сплетни матери Манвела, говорившей сыну, что двое из четырех его сыновей похожи на каменщика Бахши? Этот дурной берет ружье, идет стреляет в бедного Бахши, ведет в лес жену, двоих детей, которые якобы не похожи на него, там их убивает, после чего идет в милицию сдаваться, а теперь гниет в бакинских тюрьмах. Да вы все это сами знаете. Не приведи Господь, дома услышат! Со свету сживут, они, наверное, только и ждут случая…

Марго уже и сама пожалела о сказанном.

— Да что вы, я же пошутила!

— И шутить надо уметь, — раздраженно заключила Евгине. — У девчонки и так сердце кровью обливается. Ни к чему это.

Рубен остановил мотоцикл неподалеку от Елены и Евгине.

— Слушай, бригадир наш дорогой, — подступилась к нему Евгине, воинственно уткнув руки в толстые бока, — это как же, значит, получается? Ты себе где-то раскатываешь на мотоцикле, а мы здесь топчемся под дождем. Все промокли, аж до пупка.

— Зачем же мокнуть? — примирительно сказал бригадир. — От такой работы мало проку. Пошли бы под навес.

— А кто нам разрешал под навес?

— А вы что, сами не сообразили? Ладно, ступайте под навес. Живо, живо, а то, не дай Бог, захвораете, потом мне же придется отвечать перед вашими мужьями.

— А у кого нет мужа? — оскалилась Евгине. — Вот у меня, например, нету его, сукиного сына. Околевать мне, что ли?

— С чего бы тебе околевать? Ты баба здоровая. Кровь с молоком, никакая болезнь не возьмет! Ну, хватит зубы скалить, ступайте под навес!

Женщины шумной гурьбой ворвались под навес, фыркая и отряхиваясь, словно только что вылезли из проруби.

— Что, замерзли? — ухмыльнулся сторож полевого стана, одноглазый Теван, сидя перед раскрытой дверцей печки и вороша в ней угли обгорелой палкой. — Я же сказал: идите, будет дождь.