И выходило: уехать к своим — плохо, не уехать — еще хуже. И Елена ломала себе голову, не зная, как себя вести, чтобы не давать повода для сплетен, как шагнуть, как повернуться, как слово сказать, чтоб его невозможно было истолковать по-дурному? Надеть на себя траур по живому мужу и не выходить из дому? Но ведь это значило бы есть хлеб, тобой не заработанный. Нет, крестьянский хлеб — горький хлеб, полит потом и кровью, он застрянет в горле, если не приложить к нему руку.

И она продолжала работать в детском саду.

Но, как говорится, беда приходит не одна, вскоре ей пришлось оставить работу.

Был пасмурный день начала весны, темные, набухшие влагой тучи висели над селом. Побоявшись, что в любую минуту может пойти дождь, Елена в этот день не повела детей на прогулку. Пока они гуляли во дворе, Елена помогала тетке Лусик управиться с обедом: чистила картошку, резала лук, капусту, время от времени выходя во двор, чтобы взглянуть на детей.

Выйдя во двор в очередной раз, Елена заметила, как одна из девочек — Света, единственная блондиночка во всем селе, — привалившись боком к стене, как-то странно, судорожно дергала плечами и головой. Елена сперва подумала, что кто-то из детей обидел ее и теперь та плачет. Но девочка не плакала, ее рвало. Елена испугалась, решив, что девочка чем-то отравилась. Подняла ее на руки и внесла в дом, села, положив ребенка на колени.

— Света! Светочка, миленькая, что с тобой?! Тетя Лусик, у нас есть простокваша? — Но, сообразив, что старуха не поняла ее, уточнила: — Ну, мацун, мацун есть? Мацун!

— Мацун есть. Сейчас!

Девочка все еще лежала на коленях Елены, которой до слез было больно смотреть, как это маленькое прелестное тельце судорожно дергалось в ее руках. Девочка закатывала глаза, смотрела на Елену со страхом, силясь что-то сказать. Мелкие бисеринки пота выступили на ее бледном личике.

Тетя Лусик вернулась с мацуном, Елена взяла стакан, стала поить девочку, но та, сделав два глотка, опять забилась в очередном приступе рвоты.

— Дохтур надо, — сказала тетя Лусик.

Елена отнесла девочку в соседнюю комнату, уложила на кроватку. Ее почему-то больше всего пугало то, что девочка не плакала. Она была уверена, что при отравлении бывают сильные рези в животе, это очень болезненно, ребенок должен плакать. Но девочка не плакала, а только закатывала глаза и бессмысленно смотрела куда-то на потолок, словно знала, что сейчас наступит очередной приступ тошноты, и осмысленно ждала его. Это сбивало Елену с толку.

— Вы побудьте с ней, а я сбегаю в медпункт, — сказала Елена и, накинув платок, выбежала на улицу.

Врача в селе не было, был только фельдшер, но его в медпункте не оказалось — как потом выяснилось, в тот день он поехал в райцентр по каким-то своим фельдшерским делам. Да и что он мог сделать?! Елена побежала к директору, сама не зная зачем. Но и директора на месте тоже не оказалось, уехал на свиноферму. Елена в отчаянии бросилась в бухгалтерию и столкнулась, с выходившим оттуда бригадиром Рубеном Григоряном.

— Елена, что случилось? На вас лица нет!

Елена молитвенно прижала обе руки к груди:

— Рубен, умоляю вас, придумайте что-нибудь, заболела дочка Вардуи, не знаю, где врача взять!

Рубен нахмурившись, проворчал:

— Везет же вам…

— Да, как утопленнику… Ну что же делать, а?

— Доктор Шахгельдян только что уехал… Постой-ка, я сейчас. — Он вошел в бухгалтерию, но тут же вернулся. — В соседнее село поехал. Вы ступайте к ребенку, Елена, а я сейчас перехвачу его, он не мог отъехать далеко.

Он пошел к своему мотоциклу, с одного толчка завел его и в следующее мгновение исчез в клубах поднятой пыли. Несколько успокоившись, Елена побежала к своим детям.

— Ну как, ей не лучше? — спросила, запыхавшись от бега. Тетка Лусик развела руками, будто говоря: «Сама видишь…» Девочка по-прежнему лежала на спине, лицом к потолку, странно, по-взрослому отрешенно, закрыв глаза.

— Света, Светочка, миленькая! Что же с тобой, а? Болит где-нибудь? Господи, хоть бы слово сказала!

— Молчит… — вздохнула тетка Лусик.

Минут через двадцать на улице остановился старенький «Запорожец», на него чуть не наехал мотоцикл Рубена. Из машины, пригнувшись, вышел высокий, сутулый, но еще бодрый старик, а за ним, из задней двери, мать девочки — доярка Вардуи, ее прихватили по дороге, заехав на ферму. Это была плечистая, несколько мужеподобная женщина лет тридцати пяти. Мрачно взглянув на растерянную Елену, она подошла к кроватке дочери, склонилась над нею.

— Света, ай, Света…

Девочка, однако, не откликнулась на голос матери. Подошел доктор Есай Асриевич Шахгельдян, молча отодвинул женщину рукой, опустился на стул, подставленный тетей Лусик. Поднеся руку к глазам девочки, снова убрал — очевидно, проверял зрачки. Потом сказал сердито:

— Попрошу всех выйти, кроме матери.

Голос у него был сухой и какой-то бесцветный.

— Он хороший врач? — спросила Елена, когда они вышли.

— Он очень хороший врач, — успокоил ее Рубен.

Доктор Шахгельдян действительно был неплохим врачом. И несмотря на то что молодые считали его архаиком (очевидно, потому, что старик крайне редко, лишь в исключительных случаях, выписывал больным современные медикаменты, предпочитая им народные, выдержавшие многовековое испытание), все же при необходимости не стеснялись обращаться к нему за советом или помощью. Старик жил километрах в десяти отсюда, в большом селе Атерк, где был его дом и где он принимал больных. Он один обслуживал несколько деревень, это был его участок, и люди настолько привыкли к нему, что обращались даже в самых безнадежных случаях, а потом говорили: «Раз уж доктор Есай не смог, чего там говорить…»

Доктор Есай вышел из соседней комнаты:

— Ребенка нужно немедленно уложить в больницу.

— Но что же с ней, доктор?

— Ничего не могу сказать уверенно, но подозреваю, что у девочки менингит.

— Что?!

— Успокойтесь, милая, успокойтесь, — поднял седые брови доктор Шахгельдян. — Подозрение — это еще не факт, я ведь не пророк, могу и ошибаться.

Увы, он не ошибся, через два дня в районной больнице диагноз подтвердился. К счастью, ребенок выжил, но к тому времени Елена вынуждена была оставить детский сад, потому что на следующий же день после того, как девочку увезли в больницу, матери побоялись отдавать детей на попечение Елены. Их уговаривали, стыдили, но ничего не помогло. В души этих женщин отверткой предрассудков ввинчивались словосочетания: «дурной глаз», «тяжелая нога» и прочие, над которыми сами же и посмеивались, но которые сейчас обрели до ужаса грозный смысл. Эти словосочетания оказывались сильнее здравого смысла, потому что за ними вырисовывалось все, что было со дня приезда Елены. Это парализовало матерей. На следующий день Елена обегала несколько домов, чтоб узнать, почему не приводят детей. В одних бормотали что-то нечленораздельное, в других отказывались вообще с ней говорить, из третьих просто выпроваживали, и это было почти в грубой форме, бесцеремонно. Встречаясь с ней, женщины делали вид, что не замечают ее. Или просто так переходили на другую сторону улицы.

«Меня остерегаются… — с ужасом думала Елена. — Остерегаются и ненавидят. Это же страшно! Что мне делать, как их убедить?» Арсен когда-то сказал ей: «Село есть село, у него свои законы — добрые и злые, умные и глупые. Оно разнолико, и на каждый его лик веками наслаивалось много такого, чего не следовало; да снять нелегко, снимешь один слой, а под ним оказывается другой, потом третий. Много времени надо и труда, чтобы добраться до его истинного лика». Но Елена тогда не поняла глубокого смысла этих слов. Теперь же начинала понимать.

Елена, вся в слезах, пришла за советом к директору совхоза: как ей быть? Тот уже знал о случившемся.

— Черт с ними, не хотят, не надо, — в сердцах сказал он.

— Но надо же им объяснить?! Детей ведь жалко…

— Ничего не надо объяснять. Сами прибегут просить, как почувствуют, что глупость сотворили. Это Ануш их уговорила.