Голос говорил мне, что борьба с заводом — это плата за мою вторую жизнь. Но даже если бы это была первая жизнь, я всё равно помогал бы людям. Потому что так для меня было правильно.
Я заварил себе сбор трав, которым поднимал уровень праны, и немного пришёл в себя. Потом отвёл обычный приём.
Вечером я отправился в стационар, сегодня было моё дежурство. Давненько я их не брал со всей своей загруженностью, но сегодня Агишева лично меня попросила.
Сама она нашлась в ординаторской, пила чай. Выглядела довольно замученной, тёмные круги под глазами, бледная.
— Устали? — спросил я.
— Устала, — неожиданно сказала она. — Не физически, морально устала. Я в этой больнице с восемьдесят девятого года, Александр Александрович.
Она отпила чай.
— Я помню девяностые. Когда ничего не было. Зарплату не платили по четыре месяца. Шприцы кипятили. В девяносто третьем у нас кончился физраствор. Вообще весь.
— И что вы делали?
— Делали сами, — сказала Агишева. — Дистиллят и соль, на весах. Я до сих пор помню пропорцию. Я думала, что прошла через всё. Что меня уже ничем не удивишь. А теперь этот завод. И это другое, понимаете?
— Понимаю, — кивнул я.
— Ничего вы не понимаете, — она покачала головой. — Тогда была нищета. Нищету видно. С ней ясно, что делать, надо просто выкручиваться. А сейчас нас травят. И травят те, кто здоровается со мной в администрации за руку.
Агишева снова немного помолчала.
— Я смотрю на молодых, — сказала она. — На вашего Тимура. На девочку эту, Алину. На будущую смену нам. И думаю, а выдержат ли они. Мы выдержали, но мы были другими.
— Выдержат, — сказал я. — Потому что у них есть вы. Вы научили Тимура не бояться работать руками. Вы научили Алину не бояться документов.
— Это мелочи, — махнула она рукой.
— Это не мелочи. Тимур две недели назад вену найти боялся, руки тряслись.
— Тряслись, — согласилась Агишева.
— А позавчера докладывал мне про капельницу. И глаза горели.
Мы посидели молча.
— Татьяна Тимофеевна, а что вас больше всего тревожит? — спросил я. — Если честно.
Она ответила сразу. Видно, думала об этом давно.
— То, что будет потом, после закрытия завода. Завод закроют, я в это верю. Вы своё дело сделаете. В вас я вообще ни на минуту не сомневаюсь, но вы такой один. А что дальше? Диоксины никуда не денутся. Они в грунте на тридцать лет останутся, в донных отложениях.
Про диоксины она была уже в курсе, потому что я аккуратно рассказал это терапевтам. По-другому было никак.
Я кивнул.
— Значит, будут больные, — сказала Агишева. — Через пять лет, через десять. Онкология, эндокринология, дети с пороками.
Я подумал про Дашу и промолчал.
— Нам нужен регистр, — сказал я. — Список всех, кто живёт в радиусе трёх километров от завода. Поимённо, с адресами.
— И что с ним делать?
— Диспансеризация раз в год. Не формальная, а настоящая. Кровь, печёночные пробы, щитовидка. Женщинам осмотр обязательно.
— Это большая работа.
— Огромная, — согласился я. — Но если начать сейчас, через пять лет у нас будет динамика. Мы будем ловить на ранней стадии.
Агишева помолчала.
— Кречетов ставок не даст.
— Ставок и не надо. Надо переставить приоритеты в том, что уже есть.
— Тогда собирайте бумаги, — сказала она. — Я подпишу.
— Но справятся ли со всем этим молодые врачи?
— Справятся, — ответил я. — Тут по-другому никак. А вы на своём примере можете показать им, как справляться с трудностями.
Она улыбнулась.
— Хорошо, — кивнула Агишева. — Я покажу.
Она встала, начала собираться домой.
— Спасибо, — в дверях сказала она. — С вами всегда очень легко разговаривать.
Она ушла, я остался в ординаторской один. Вообще-то Агишева поднимала серьёзную тему, о которой я думал и сам. Отдалённые последствия от диоксинов. Я мог всё это исправить, с помощью праны.
Но потребует это всех моих сил.
Однако останавливаться я не был намерен.
Началось дежурство, по стандартной схеме. Обход, пациенты в приёмном отделении. В половине одиннадцатого привезли мужчину пятидесяти восьми лет.
Фельдшер описала жалобы. С утра у того ослабла рука, к вечеру, по словам жены пациента, добавилась нога. Я подошёл к мужчине.
— Как вас зовут?
— Виктор Павлович, — ответил он.
Речь смазанная, угол рта справа опущен. Классика инсульта.
Только вот кое-что не сходилось.
— Виктор Павлович, вы можете улыбнуться?
Он улыбнулся. Правая сторона отстала, но не сильно.
— Поднимите обе руки перед собой. Ладонями вверх. Закройте глаза.
Он поднял. Правая рука опустилась вниз через восемь секунд. Проба Барре положительная.
Я взял молоточек, проверил рефлексы. Справа оживлены, слева норма.
— Виктор Павлович, когда всё началось? Точно вспомните.
— Утром. Я чайник брал, а он из руки вывалился.
— А потом?
— А потом весь день так. К обеду хуже стало.
Вот оно. Классический инсульт бьёт мгновенно. Человек говорит и падает на полуслове.
А тут шло нарастание в течение дня, ступенями.
— Давление меряли?
— Сто девяносто на сто десять, — ответила фельдшер. — Постоянно ничего не принимает.
— Голова же не болела, — буркнул Виктор Павлович. — Чего пить-то?
Знакомая песня. Слышу её по три раза в неделю.
Картина складывалась. Лакунарный инфаркт. Гипертоник со стажем, мелкие сосуды забиты.
Могла быть и транзиторная атака, но за день симптомы не ушли. Значит, инфаркт.
— Оформляем госпитализацию, — сказал я медсестре. — И вызывайте Лысову, это её случай.
Пациента повезли на КТ, фельдшер уехала, я сел писать своё заключение. Спустилась Лысова, я доложил ей про пациента. Заключение КТ подтвердило мои догадки — ишемический инсульт.
Я влил в него совсем немного праны, ещё не успел полностью восстановиться.
— Антиагреганты, статины, давление снижаем плавно, — перечислила Лысова.
— Верно, — кивнул я. — Резко нельзя, зону вокруг очага угробим.
Она сделала назначения и оформила бумаги для госпитализации пациента в неврологию. Я помог довести пациента, расположить в палате.
— Александр Александрович, — сказала Лысова, задержав меня в коридоре. — У меня хорошая новость.
— Слушаю.
— Реабилитационное отделение открывают в следующем месяце.
Как мало в последнее время хороших новостей, и как сильно они радовали.
— Поздравляю!
— Я команду собрала, — она заулыбалась. — Точнее, Кречетов помог, но всё же. Ещё один массажист помимо меня, логопед из школы, на полставки. И инструктор ЛФК.
Как Кречетов вообще всё успевает? Молодец!
— Это большое дело.
Я посмотрел на дверь палаты, куда мы только что завезли Виктора Павловича. Он может попасть на реабилитацию, и улучшить качество дальнейшей жизни.
— Это всё вы, — сказала Лысова. — Если бы не вы, я бы в жизни этим не занялась! Спасибо вам.
— Спасибо скажете, когда первого на ноги поставите, — улыбнулся я.
Лысова ушла работать, я вернулся в ординаторскую. И ко мне заглянул Никифоров.
— Не спишь?
— Нет, — развёл я руками. — Только что вот пациента принимал. А ты чего?
Он сел на диван и вздохнул.
— Сань, у меня проблема, — сказал он. — Или не проблема. Я не знаю, как это назвать.
Ёлки-иголки.
— Ну рассказывай.
— Мы с Ликой встречаться начали, и всё хорошо. Реально хорошо. Лучше, чем было когда-либо.
— Пока что не вижу проблемы, — заметил я.
Никифоров помолчал.
— Она меня спросила в субботу. Вижу ли я нас вместе через год.
— А ты?
— А я замялся, — он поморщился. — Секунд на пять завис. Она заметила это, разумеется.
Я вздохнул.
— В чём проблема?
— Я испугался, — он посмотрел на меня. — Что с ней всё пойдёт не так. Что вообще всё как-то не так. Что я с ней только чтобы забыть Майю.
— Тоха, — сказал я. — Анжелика это не Майя. Майя тебя держала, пока ей было удобно. А Анжелике ты сразу понравился. Она видела тебя в дурацких пижамных штанах, когда ты вытаскивал её из канализационного люка. И она всё равно с тобой.
