Скарлетт – матриарх группы, настоящая королева. Она и правда имеет связи с короной: ее муж сэр Руперт был удостоен рыцарского звания. Руперт в туре не участвует. «Рупи никогда не был любителем велосипедов», – сообщила мне Скарлетт вчера, когда мы ехали из Страсбурга.

Это можно понять – хотя я не знаю, как велосипеды могут не нравиться, но каждому свое. Другие аспекты отсутствующего Руперта более туманны.

Скарлетт тычет ножом для масла в Кейко, на которой рубашка желтая, как солнце, и выражение лица кислое, как лимон. Она все еще злится, что я вчера отказалась звонить в полицию? Ну а что я должна была им сказать? «Знаете, тут на улице ничего нет»?

– Так вот, говорю я моему Рупи… – произносит Скарлетт.

Скарлетт говорит, немного растягивая слова – этим она обязана жизни в Чарльстоне, штат Северная Каролина; там Скарлетт родилась, выросла и вышла замуж – первые несколько раз.

– …Говорю: «Рупи, милый, если ты в скором времени не присоединишься к своим предкам, то я за себя не отвечаю», и…

«Присоединишься к предкам»? Вот что смущает меня в сэре Руперте больше всего – Скарлетт уже несколько раз его упомянула в странном контексте, вроде «милый Руперт, теперь поистине покойный», и «мой дорогой Рупи, спящий бесконечным сном». Он мертв? Мне жутко любопытно, но не могу же я просто взять и спросить. Все время забываю его загуглить. Ведь «сэра» должно быть несложно найти, особенно если у него есть некролог.

Скарлетт драматично поворачивает голову и замечает меня.

– Сэйди, дорогуша! Ну наконец-то! А мы уже испугались, что и тебя тоже потеряли!

Может, она просто обо всех так говорит? Выдавливаю из себя улыбку.

– Ох, бедняжка. – Скарлетт подушечками пальцев касается кожи под глазами. Ее кожа мягкая и подтянутая. Ей почти восемьдесят, и почти все время она проводит на солнце. Во время своих путешествий она нашла либо источник вечной молодости, либо гениального пластического хирурга. Она подносит руку к своему идеальному лбу, показывая, где примерно находится моя набухающая шишка размером с яйцо – подарок от балки над кроватью.

Знаю, знаю… Выгляжу я не очень.

– Только взгляните на нее! – приказывает Скарлетт всему столу. – Наша Сэйди совершенно измотана!

Морис Гидри и Бенджамин «Бенджи» Патель – друзья не разлей вода уже много десятков лет и любители искусства и винтажной мебели – опускают газеты и оглядывают меня сверху вниз. Качают головами. Синхронно цокают языками.

Скарлетт поворачивается к Кейко.

– Кей-Кей, извинись. Наша девочка совсем измотана, а тур еще даже не начался. Нельзя допустить, чтобы у нее случилась остановка сердца, как у того несчастного гида в Тунисе, которого нам пришлось оставить. – Ее серебряная стрижка-каре поблескивает на солнце, сверкая ярко-красными прядями.

– Та поездка была изнурительной, – бормочет Морис, скрещивая худые, но мускулистые ноги.

– Нет, нет! Я в норме, – говорю я. – Все хорошо. Все отлично! – Надеюсь, я не кажусь им изнурительной. Тур-гид ни в коем случае не должен изнурять, утомлять, докучать, поучать, магнитом притягивать преступления, теряться и опаздывать. – Мне просто нужно… – Кофе. Мне нужен кофе.

Стол покрыт эльзасской бело-красной льняной скатертью. На ней стоят красивые фарфоровые чашечки, плетеные корзинки и стеклянные графины с резьбой. И разрушение. Опустошение. Крошки, мякоть, великолепные маслянистые лепестки круассанов, которых больше нет. Словно голодные вороны спустились на патио, чтобы полакомиться «разнообразным и изысканным завтраком», предлагаемым гостиницей.

Ну ничего, успокаиваю я себя. У меня с собой есть перекус, да и, согласно моему маршруту, нас ждут вкусные остановки по меньшей мере каждые пятнадцать километров. Под вкусными остановками я в идеале имею в виду круассаны, но в Эльзасе это скорее будут мягкие крендели или яблочные штрудели, что тоже очень даже приятно.

Но кофе… На столе стоят четыре френч-пресса – точнее, cafetières, – опущенных до дна.

– Извиняться? – фыркает Кейко. – За что я должна извиняться перед Сэйди?

– Да, это я должна извиняться, – говорю я, в ответ на что Кейко деловито кивает. – Я проспала. Всему виной эти прекрасные кровати. Я спала, как… – Моя белая ложь грозиться стать неприятной оговоркой. Пытаюсь подобрать слова: – Спала как…

– Как убитая? – перебивает меня Кейко тоном суше недельного багета. Я морщусь, и она разворачивается к остальным: – Вот видите? Я же сказала вам, что Сэйди мне поверила. Я нашла труп. – Она триумфально поднимает ложку. Рукав блузки задирается, и я замечаю пластырь на ее локте. Поймав мой взгляд, Кейко опускает рукав.

Морис аккуратно складывает газету. На первой странице сообщается, что лама, известная любовью к винограду пино-нуар, свободно бегает по окрестностям.

– Вы и правда верите, Сэйди? – спрашивает Морис. Морис – американец, как и я, но уже несколько десятков лет он живет в Англии, и это повлияло на его произношение. Лично мне кажется, что он говорит, как профессор, – и выглядит соответствующе. Особого шарма прибавляют его взъерошенные седые волосы и очки в золотой оправе на кончике кривого носа – просто Эйнштейн на велосипеде.

Его кривой нос меня очень интересует. Морис – опытный велосипедист. Это результат падения? Или, может, мозговитые любители антиквариата иногда лезут в драки? Во время аукционов, например. Или на презентациях антиквариата.

– Но дамы, куда же подевалось тело? – Морис философски постукивает пальцем по верхней губе. – Погибший господин восстал из мертвых и ушел? По Эльзасу бродит зомби?

Бенджи внезапно опускает газету.

– Вот это было бы интересно! – Его лысину прикрывает лиловая кепка-плоскодонка. Густые брови радостно приподнимаются. – Наконец-то хоть что-то новое и захватывающее в очередном туре.

Качаю головой. Поднимаю руки, изображая колеблющиеся чаши весов, словно существует некое состояние между «мертв» и «не мертв», между трупом и человеком, который просто встал и ушел. Стараюсь быть вежливой ради Кейко.

Она, до этого момента разделывающая грейпфрут, опустила ложку на стол с силой, опасной для фарфора.

– Я своими глазами видела тело. Этого должно быть достаточно.

– Ну хватит, хватит. – Скарлетт оглядывает всех за столом. – Не будем говорить о каких-то пропавших телах. Мы обещали нашей молодежи веселое приключение! Не забывайте, мы хотим, чтобы они стали постоянными участниками. Нашей группе нужна свежая кровь.

– Мы как вампиры, – шепчет мне Бенджи. – Разъезжаем ночами по улицам, ищем свежую кровь.

«Свежая кровь» – двое новеньких в группе, Розмари Перч и Лайонел Ллойд; обоим за пятьдесят. Розмари – крестница Скарлетт. Она управляет компанией по производству печенья, которая переходит из поколения в поколение, – «Розовые коржики». Лайонел – фабричный менеджер и финансовый директор. Они изучают карту ресторанов Мишлен, соприкоснувшись лбами, словно они – влюбленные подростки, а не вдова со стажем и холостяк с еще большим стажем.

Розмари поднимает взгляд, продолжая перебирать пальцами свободную светлую косу, лежащую на левом плече.

– Все нормально, Скарлетт. Кейко, тебе наверняка было не по себе, звучит это жутко.

– Спасибо, Розмари, – строгим тоном отвечает Кейко. – Так и было.

Лайонел изучает карту так пристально, словно она может по волшебству переместить его куда-то подальше от этого разговора. Его палец прижат к границе со Швейцарией.

Мне хочется, чтобы все мои группы наслаждались приятными, увлекательными, жизнеутверждающими турами. Втайне мне эгоистично хочется, чтобы у этой группы тур был самым лучшим. «Спицы» приехали сюда из Нижнего Торнбери, небольшого городка в регионе Котсуолд, который славится каменными коттеджами золотистого оттенка, овечками, живописно пасущимися на лугах, и клубом садоводов, удостоенным специальной награды.

Нижний Торнбери – родина моей наставницы в ведении бизнеса и жизни экспата, Би; она провела там половину своего детства, а другую половину – на Бермудах. Потом Би влюбилась во Францию, велосипеды и ее провансальского принца, Бернарда. Когда много лет спустя эти прекрасные люди были готовы выйти на пенсию, они изменили мою жизнь раз и навсегда, выбрав меня новой владелицей их бизнеса велотуров.