— Дед, а мой папа ходил с тобой на рыбалку, когда был маленьким?

— Бывало, — кивнул дед Антон. — Но когда он стал постарше, то перестал ходить.

— Вы часто ссоритесь, — заметил Антоша. — Уже не любите друг друга?

Дед Антон не готов был к таким вопросам.

— Любовь — сложная штука, внучок. Наверное, люблю. Но твой папа не понимает меня.

— Вы же на одном языке говорите, — удивился мальчик. — Как же он не понимает?

— Наверное, не хочет.

Антоша кивнул, словно бы всё ему было понятно. Забавно, самому деду Антону понятно не было, как так случилось, что они с сыном стали почти чужими. Тот много слушал свою жену, которая знаться с простыми работягами не хотела. Дед Антон рад был тому, что ему давали возможность общаться с внуком, большего он и не просил.

— Знаешь, дед, я с моим другом Кириллом тоже часто ссорился. Он не разговаривал со мной, а я с ним. Глеб мне сказал, что Кирилл больше не хочет со мной дружить. И потом представь, что? Я решил поговорить с Кириллом. И оказалось, что Глеб и ему это сказал. Он хотел, чтобы мы не дружили.

— Это другое, малыш.

— Да разве другое?

Дед развел на берегу костер, и когда он немного прогорел, бросил в него жестяные банки с консервами и картошку в фольге. Вскоре запах печёной картошки стал ощутимым, и Антоша принюхался.

— Вкусно пахнет.

— На природе всё вкусно.

Поплавок дернулся и затих. Затем — снова в сторону.

— Деда, — прошептал Антоша, — глянь, клюёт.

— Вижу. Попробуй вытяни.

— Я сам?

— А кто же?

Слегка волнуясь, Антоша потянул за удилище, которое выгнулось из-за сопротивляющейся в тёмной воде рыбины. Наконец, серебристый бок появился на поверхности.

— Деда, ох, деда! Глянь, какая большая! — Антоша счастливо засмеялся, когда дед помог ему, поддев улов сачком. На льду трепыхалась небольшая щучка.

— Это тебе не в тетрис играть.

— Факт.

За час они поймали с десяток щучек-карандашей. Не бог весть какой улов, но Антоша был в восторге. Щеки его раскраснелись, чуб взмок. Они вытащили удочку, упаковали рыбку в пакет и сели обедать. Каша с тушёнкой пахла так вкусно, что слюнки текли. Они наломали белого хлеба, дед Антон почистил запеченную картошку и разлил темный, ароматный чай из термоса.

— Ух, дед, вкусно-то как! Почему не придумают чипсы со вкусом печеной картошки и тушенки? Это ведь супер.

— Это вкусно только здесь, в лесу, — засмеялся дед Антон. Он был рад, что рыбалка внуку понравилась. — В следующий раз пойдёшь со мной?

— Спрашиваешь! Я и Кириллу расскажу. Он в жизни не ловил рыбу взаправду, да ещё такую большую. Я ведь большую поймал?

— Само собой. Бабушка нам приготовит.

— Здорово! Я добыл еду, как пещерный человек.

Назад они шли, когда холодное зимнее солнце уже скрывалось за горизонт. Антоша устал и хотел спать, но его румяное лицо светилось от радости.

— Дед, а если я вырасту и перестану тебя понимать? Вдруг, когда люди становятся старше, то меняются?

— Всякое может быть, Антоша. — Сердце у деда Антона сжалось. Он уж не стал говорить, что вообще хотел бы дожить до тех лет, когда внук вырастет. Но о смерти с ним говорить совсем рано.

— Дед, если так выйдет, ты знаешь, что мне скажи?

— Что?

— Скажи так: «Антоша, а помнишь речку зимой? Вороны каркали, а вдали волки выли».

— Разве выли?

— Точно тебе говорю. Так вот, скажи мне тогда, деда, ладно? Как мы кашу ели и чай пили, и как я сам щуку вытащил. Скажешь?

— Хорошо, скажу.

— И когда я это вспомню, то сразу вспомню, как люблю тебя.

— И я тебя люблю, внучок.

Жареная рыба тоже оказалась очень вкусной.

— И бесполезно делать чипсы со вкусом жареной рыбы, — уверенно сказал Антоша, уплетая ужин, — ведь, чтобы она была вкусной, нужно её самому поймать. И долго побыть в лесу. Правда, дед?

— Верно, внучок. Схватываешь на лету.

А сфотографировать рыбу забыли.

Летопись 4.

Стёпка

Про его маму в доме ходили нехорошие слухи. Стёпка прожил в доме на Вишнёвой полгода, и почти всё это время старушки, обычно сидящие на лавочке у подъезда, на миг умолкали при виде него.

«Ох уж эта Маринка», — говорили они, — «Сегодня один, завтра другой. Мальчишку родила непонятно от кого. Мужика чуть из семьи не увела. Хорошо хоть вернулся».

Стёпка не понимал, как можно такое говорить о его маме, и если слышал подобное, сразу вступался. Никаких мужиков у мамы нет, есть только он, сын ее. Если были бы мужики, он бы заметил. Бабушки краснели, и при Стёпке таких разговоров больше не заводили. Мама звала его Стёпушкой. Она была хорошей, только уж слишком его опекала. Стёпка читал книги про путешественников и отважных полярников: он хотел покорять неведомые земли, строить космические корабли. Но выглядел, как обычный ботаник.

Ботаник. В прошлой школе его так не звали, а в этой кличка прицепилась в первый же день. Из-за очков, наверное. А, может, из-за того, что всегда выполнял домашние задания. За полгода в новом классе и доме он не завел друзей. В его подъезде жил одноклассник Илья, но с ним Стёпка не хотел дружить. Илья славился своим хулиганством: бил лампочки, выжигал кнопки в лифте. В школе он учился неплохо, но только из-за того, что у него была отличная память. Стёпка сам видел: перед уроком Илья быстро читал заданное дома, и сразу же рассказывал. А ещё Илья дружил с хулиганом с Той Стороны.

Та Сторона. Неизведанная местность для такого мальчика, как Стёпка. В поселке, откуда они с мамой переехали, всё было просто — одна школа с небольшими классами, около десяти человек в каждом. Все жили одинаково бедно, и делить было нечего, потому и ссор не было. Стоило ему переехать на Вишневую, как он узнал — их небольшой город разделён железнодорожной магистралью на две разных вселенных: Наша и Та сторона. Это разделение будоражило Стёпкино воображение. Ему представлялось, что при пересечении железнодорожного моста можно попасть в унылое, недружелюбное место, что-то вроде техасской прерии или арктической пустыни. Ту сторону населяли злобные мальчишки, которых хлебом не корми, дай подраться. Баклан, друг Ильи, был с той самой запретной стороны, как так получилось, непонятно. Его одноклассник дружил с врагом и нисколько не переживал по этому поводу. Но и это было не главное: папа Ильи и был тем мужчиной, которого мама пыталась увести из семьи. Пыталась она или нет — история умалчивает. Стёпка встречал дядю Женю только в подъезде, дома у них он не появлялся.

А ещё у Стёпки была бабушка. Самое интересное, что это была не его бабушка. Пожилая женщина жила в его подъезде на первом этаже. Она всегда махала Стёпке, когда он шёл в школу. Он улыбался и махал ей в ответ. Кто-то скажет, что это глупость, но у Стёпки не было своей бабушки. Разве нельзя было иметь воображаемую? Мальчику представлялось, как они знакомятся. Как пьют чай, и как бабушка говорит ему, какой он славный, и как давно она мечтала о таком внуке. Раз есть усыновление, овнукивание разве не может быть?

Однажды он поделился этой мыслью с мамой, но та лишь усмехнулась, гладя его по голове:

— Стёпушка, сынок, в этом мире ты можешь надеяться только на меня. Какие приемные бабушки? Не бывает такого. Ты видел этих старых вешалок у подъезда? Они только и думают о том, как испортить жизнь честной женщине. Чужие дети им точно не нужны.

Стёпка соглашался, но в душе не переставал надеяться. Ему хотелось верить, потому что он хотел этого больше всего. Безногий мечтает о протезах, слепой — о том, что будет видеть. Стёпка продолжал мечтать о своей бабушке. Мама часто была на работе в больнице, и мальчик был один. Ночевал, вставал, в одиночестве готовил завтрак. В одиннадцать лет не каждый так может. Стёпка мог.

И вот однажды февральским днём, когда туман от мороза стелился на пустыре, как одеяло, Стёпка снова шёл в школу. Он по привычке взглянул на знакомое окно… и понял, что его бабушки нет.