Однажды возле этих газировщиц мы с моей подругой Нинкой Разщупкиной познакомились с элегантным пожилым слепцом, который осторожно, дрожащими глотками, пил воду из стакана. Нинка Разщупкина была мила моему сердцу, как тряпичная кукла, с которой возятся целыми днями, кормят, нянькают и кладут спать в бесколесную тележку, тыкают ей пальчиком в голубые облупленные глазки, расчесывают гребешком кудри из пакли на ватной голове, шьют рубашечки и штаны на сикилявое матерчатое тело. Уж ты меня вряд ли помнишь, Нинка Разщупкина! Я была барыней рядом с тобой, барской дочкой. Я жила в высоком терему, в позлащенных хоромах. Мы с тобой закидывали удочки во двор из нашего окна на Бауманской и ловили на тоненькие крючки голопузую мелочь, вечно шляющихся там подозрительных детишек, ободранных, обосранных, голодных и матерно выражающихся. Головки, конечно, были полны вшей, это ясно. Мы все были вшивые в те времена. Стоило поехать в пионерский лагерь, как головы наши покрывались мириадами белых гнид и кишели шустрыми, длинноватыми, лапчатыми вшами, которые сваливались во время урока из головы прямо на разлинованную тетрадку, где мы подчеркивали волнистыми и прямыми линиями приставки и суффиксы. Мы быстро прикрывали их руками и щелчком скидывали с парты или с треском прищелкивали ногтем. В обязанности наших классных санитарок входила проверка завшивленности. Мне мать мазала голову керосином, чтобы истребить этих насекомых, кусавших мою неумную детскую голову. Сидела я тогда со Светкой Тепловой на одной парте, и чистюля в белых кружевных манжетиках и белоснежном отложном воротничке кривила свой желтый маленький нос и, брезгливо отворачиваясь от меня, говаривала: «Фу, опять примусом несет!» В пионерском лагере у нас был специальный час для вычесывания вшей. Мы садились отрядом в пионерской комнате, где на покрытом красным бархатом столе стояли перевернутый золотой горн и бюст Ленина, мы располагались кругом, раскладывали на коленях большие газетные листы и костяными желтыми гребешками расчесывали над газетами свои зачумленные волосы, с которых так и сыпались насекомые. Они сыпались с легким треском, весело, коллективно и сразу же бежали во все стороны. Тут же стоял большой таз с водой, куда надо было успеть их скинуть. И на поверхности воды плавали наши детские, послевоенные вши и, неохотно оседая, тонули. Но вшей у нас от этого не убавлялось. И когда я рассматривала на просвет свои шелковистые, длинные, приятного пепельного оттенка волосы, я различала в них силуэты приклеившихся к волосам белых личинок, и это не вызывало у меня никакого раздражения, а воспринималось как данность — подумаешь, гниды. Даже и ругательства «гниды» тогда не было. К гнидам относились, как к чему-то своему, домашнему, теплому, привычному. У Нинки Разщупкиной были прямые, довольно длинные волосы, сплошь покрытые гнидами. Была моя Нинка косоглазой, от ее школьной формы и портфеля всегда несло резкой болотной гнилью. Нинка с матерью и отцом жила в подвале. В совершеннейшем, глубочайшем, гулком, как бункер, сыром, как положено подвалу. Электрическая лампочка горела у них и днем, и ночью. Отец был слесарь — положительный и солидный человек. И деревенская мать. Я обожала запах гнили, исходивший от Разщупкиной. Мне нравилось косоглазое плебейское лицо, эти железные заколки в волосах, эти редкие брови уголками, и эти деревенские куски сала, от которых мне разрешалось отрезать вместе с хозяевами. Знакомство со слепцом произошло, когда мы уже учились в десятом классе. Он рассказал нам волнующую историю о себе — он был учителем химии и, оставаясь после уроков в опустевшей школе, ставил опыты в своем химическом кабинете. Однажды колба разорвалась у него в руках, и он потерял зрение.
Разщупкина влюбилась в слепца, она стала ходить к нему домой, мыть полы, стирать слепцу белье. А когда она возвращалась, почему-то всегда завязывала шею красной вязаной косынкой. Так и ходила, почти не снимая. Слепец целовал ее в шею — об этом мы все узнали далеко не сразу. Нинка была скрытная и молчаливая особа. Не больно она вдавалась в секреты своих сексуальных отношений со слепцом. А слепцу нравилось не только целовать Нинку в шею, но и щекотать ее под подбородком своими длинными острыми ногтями, которые он специально выращивал на разъеденных химикалиями, синеватых пальцах. Кончиками ногтей он щекотал Нинку, а потом потихоньку вдавливал ногти в шею, так что Нинке бывало очень больно, но она терпела, любя его. При этом он заставлял Нинку шептать: «Я вас обожаю, обожаю…» Хорошо, что слепец не видел, какая Нинка косоглазая и некрасивая. Может быть, ему и не захотелось бы таких изысканных ласк. Он дарил Нинке заколки, подарил даже крестик, светящийся в темноте. Нинка показала мне его и призналась, что старик — член какой-то религиозной секты, играет где-то на фисгармонии и поет высоким тенором. А дома он целовал Нинку в шею, царапал ее ногтями и дарил заколки. Скоро Нинка забеременела от старика. По настоянию нашей классной руководительницы Нинку выгнали из школы, чтобы она не позорила честь класса. Нинка родила недоношенного младенца и явилась с ним в свой бункер. Через месяц они со стариком расписались, и сейчас Нинка работает воспитательницей в детском саду, имеет несколько грамот за отличную работу, является лучшим воспитателем Ленинградского района, членом партии и членом Совета народных заседателей при Верховном суде СССР. Старик давно помер.
Мишка, Мишка, где твоя улыбка,
Полная задора и огня?
Самая нелепая ошибка, Мишка,
То, что ты уходишь от меня!
Сегодня туман. Внизу в серой пелене завывает музыка. Высокие хлопцы со спортивными прическами, соскочивши со своих дощечек на колесах, отплясывают с наголо обритыми девицами в прозрачных туниках сногпагтаун. Их матери и отцы, высунувшись из окон и перегнувшись через балконные перила, жуют бутерброды с солями и запивают красным вином. Сережа Мамонтов в красной американской майке сноптируется с Алкой Пугачевой. Экстаз. Глаза у обоих закатились, партнеры бледны до зелени. На губах розовая пена, рты выдавливают булькающее причмокивание, только и слышно время от времени хриплое: «Гунг-Ша! Гунг-Ша!» Другие парочки заняты тем же. Собственно, это уже не танец. Все вперемежку извиваются на земле. Из дома номер 14 выходит лифтер Исидор Ферапонтович Залпов — он дает оглушительный залп по любовной площадке. Литературный критик Соломон Залман нервно облизывает губы, косясь на игрища, и, сиротливо озираясь, скрывается в подъезде. Володя Скоморохов, вынув член из широких штанин дубликатом бесценного груза, исступленно кричит: «Смотрите! Завидуйте! Я — гражданин Советского Союза! — «Гунг-Ша!» — стонет его партнерша Оля.
…Оцените эти дикие сплетения. Охватите эти детские увлечения. Оцените это адское сладострастие. Придите к нам, все удалые разгульные, молодые огульные, розовощекие и юные!
Танцуем танец сногпагтаун. Потанцуйте, танцари, извивайтесь, вертлявые любари, любари с хлюбавочками, шайками-шаечками-шаюшечками. Бейте, пейте, танцуйте, гуляйте. Хиляйте, шмаляйте, охуевайте. Хлюбари, хлюбари, хлюбари с хлюбарушками. Вартигуйчики узкозаденькие. Потебряшечки с брехуечками. Полигулечки с первоцветами. Уж кому сказать, жила барынька. Так, не барыня-царевна, а лягушечка. Узковыйчата охуюшечка. Брихуя, брихуя, брихуянчики. Все перформенсы, да боди-арт. Супермаркеты, суки-матерны. Сногпагтаун мой танец ебаный. Все пузырчатый, да матерчатый. Все пупырчатый, да трезвончатый, все трезвончатый — сабель стуканье. Сабель стуканье — гулек гульканье. Гулек гульканье — шавок чавканье. Шавок чавканье — шляки мразные. Шляки мразные — гусли звончаты. Гусли звончаты — поелозики. Поело-поело-поелозки. Заело-заело-заелозили. Забело-черно, кругом синь-снега. Кругом синь-снега — богатырь-тайга. Ну, понятно, это сногпагтаун. А это кто? Это я, Эдичка. Эдик Лимонов.
В совершенно пустом саду
Собирается кто-то есть.
Собирается есть старик
Из бумажки какое-то кушанье,
