Пока его руки продолжали поглаживать мое тело, до меня дошла истина, намертво въевшаяся в кости. Я больше не хотела, чтобы он выжидал и присматривался к моей позиции. Я хотела, чтобы он знал: ему больше не нужно быть со мной нежным, потому что я приняла его. Нас.

— Ты хоть представляешь, насколько ты невыносима?

Его тихий шепот вырвался из мыслей, разрывая тишину. С каждым произнесенным словом его ладони скользили по моим бедрам, погружаясь между них. Он повторял это движение снова и снова, так и не переступая ту черту, о пересечении которой умоляло мое тело.

Эта цикличность была чистой пыткой, и я поймала себя на том, что натягиваю ремни сильнее, чем собиралась. Каждый раз, когда он касался меня, этого было достаточно, чтобы пообещать всё, но не дать ничего. Тихий стон вырвался из моих губ раньше, чем я успела себя остановить. Он продолжал до тех пор, пока мое дыхание не сбилось окончательно, а от гордости не осталось и следа.

— Сайлас, — умоляюще выдохнула я, и его имя надломилось у меня на губах.

Темный, горловой звук слетел с его губ, когда он накрыл своим ртом мой. Поцелуй был невесомым — едва ощутимым, прежде чем он спустился ниже, между моих ног. Медленно он провел языком по самому центру, и мое тело дернулось от волны давления. Я была полностью в его власти, и меня это ни капли не смущало. Не торопясь, он подводил мое тело к грани. С каждым движением я натягивалась, как струна.

В первую ночь, когда он прикоснулся ко мне, я разлеталась на куски и собиралась заново девять раз. Я едва выжила тогда, и знала, что сегодня мы вышли на совершенно иной уровень. Всё, что он собирался сделать со мной сейчас, должно было быть в разы разрушительнее — и я была к этому готова.

За считанные минуты я почувствовала, как внутри закипает буря, а ведь он только начал.

За те несколько часов, что она оставалась связанной, я узнал об Эмбер много нового.

На её теле прятались пять шрамов, большинство из них — в самых невидимых глазу местах. На груди и плечах рассыпалась легкая пыльца веснушек. А когда она двигала левой рукой, на спине появлялась глубокая ямочка — редкая черта, встретишь не у каждого.

Она оказалась безумно боязливой к щекотке с левой стороны, и её смех от щекотки кардинально отличался от того, как она смеялась, когда испытывала дискомфорт.

Каждый раз, когда она достигла разрядки, я исследовал её всё глубже, лаская и пробуя её на вкус так, как вздумается. Как бы мне ни хотелось сделать этот вечер полностью посвященным ей, я быстро стал эгоистом. К тому моменту, когда я наконец позволил ей отдохнуть, на её теле не осталось ни единого сантиметра, который я бы не изучил самым подробным образом. К тому моменту, когда я снял ремни, я выучил наизусть каждый звук, который она издавала. И хотя я думал, что это невозможно, теперь я чувствовал себя еще более преданным ей.

Я не сводил с нее глаз, даже сейчас, когда она спала. Подложив одну руку под подушку, она раскинула свои волосы неровным хаосом вокруг головы. Убрав несколько прядей за ухо, я осторожно взял её за запястье, разглядывая бинты. Я и думать забыл про её раны, но свежей крови не было — значит, марля сработала как защитный слой под кожаными ремнями.

Я медленно поглаживал большим пальцем синяки на её коже, мягко надавливая вдоль темных отметин, изначально оставленных моими пластиковыми стяжками. Моя ладонь скользнула выше по её руке, очерчивая плечо, где пальцы замерли на одном из шрамов — тонкой пятисантиметровой линии. Она была бледной и едва заметной, если только не присматриваться специально. Я проводил по ней подушечкой пальца снова и снова, запоминая этот рисунок.

Её тело слегка вздрогнуло, прежде чем глаза на долю секунды приоткрылись. Осознав, что я всё еще рядом, она снова закрыла их. Голос прозвучал хрипло, будто от обезвоживания:

— Мне нужна еда.

Я тихо усмехнулся — честно говоря, я так и не понял, спала она в этот момент или нет. Как бы то ни было, я поднялся и бесшумно отступил от кровати. Подойдя к телефону, я открыл ближайшие рестораны и стал листать меню, чтобы выбрать для нее что-нибудь. Когда я закончил с заказом и получил подтверждение времени доставки, на экран одно за другим начали приходить сообщения. Сначала текстовое, а затем — видеофайлы.

Вибрация не прекращалась, даже когда я открыл диалог. Увидев имя Нокса, я сузил глаза, вглядываясь в каждую строчку, вспыхивающую на экране.

Тридцать семь раз в общей сложности за этот год. Я поднял архив настолько далеко, насколько смог, и скинул тебе всё. Лица нигде не видно, и он ни разу не зашел до конца, но я бы посоветовал тебе подумать перед тем, как смотреть эти ролики. Всё продублировано в папку на твоем телефоне. Дай мне два часа: у меня есть зацепка, полиция наготове.

И в то же мгновение временный мир, который мы только что создали, рухнул, когда на меня обрушилась глухая, удушающая тяжесть. Тридцать семь раз. Эта цифра, эта мысль заставила тошноту подступить к самому горлу.

Другой проблемой было то, что я пытался строить наши отношения на прочном фундаменте, но при этом до сих пор ничего ей не рассказал. Эмбер была сильной — сильнее большинства людей, но подобную новость никто не смог бы принять легко. Узнав такое, она могла сорваться в пике, уводящее её прочь от меня. Как я должен был сказать ей об этом, не разрушив до основания только что заложенный фундамент? Я попытался оттолкнуть захлестнувшее чувство, будто я уже подвел её.

Сообщения Нокса содержали семь различных файлов, включая видеозаписи. Я нахмурился, заметив, что превью на всех абсолютно одинаковые. На каждом крошечном квадрате она спала в разных позах. Ничто не могло подготовить меня к осознанию того, сколько именно раз это происходило. Я попытался сосредоточиться на том, что у него есть зацепка. Два часа пролетят быстро — вполне разумный срок, чтобы занять её чем-то. Если я смогу продержать её эти два часа, я дам ей всю необходимую информацию, и оттуда мы уже двинемся дальше.

Холодная судорога проползла по моему позвоночнику, когда я заставил себя ткнуть в первое видео. Я шагал из угла в угол по комнате, пока на экране шел ролик.

Ракурс был неоспорим. Нокс вытянул запись с камеры, вмонтированной в телевизор в её спальне. Теперь я смотрел на всё с высокой точки в углу комнаты, направленной прямо на кровать. На этом видео Эмбер спала в одной майке, слегка ворочаясь во сне. Черное одеяло было обернуто вокруг её талии, и это явно была середина ночи.

Я был слишком занят попытками разглядеть, есть ли на ней штаны, когда заметил, как в кадре появился кто-то еще. Как и в прошлый раз, силуэт бесшумно приблизился к её кровати. Те же широкие плечи, та же темная одежда. Словно в каком-то жутком дежавю, я наблюдал, как одеяло медленно отворачивается...

Я ткнул в экран и поставил видео на паузу. Содержимое желудка подступило к горлу, потому что язнал, я прекрасно знал, что сейчас увижу, и, глядя на Эмбер прямо сейчас, не был уверен, что смогу досмотреть это до конца.

Сделав один глубокий вдох, я заставил себя нажать на воспроизведение и смотреть, как чужая ладонь скользит по ноге Эмбер, подбираясь выше. Он касался не только её обнаженных ног, но и груди. Поддев легкую ткань её майки, он задрал её через голову, обнажая тело.

Видео выключилось до того, как я вообще успел сообразить, что сам сбросил его. Внутри боролось желание разбить телефон о стену. Я будто снова оказался в гараже Нокса. Я не мог думать. Не мог дышать. Но я обязан был знать всё, чтобы защитить её.

Дрожащими руками я открыл следующее видео с той же обложкой и той же комнатой. Снова и снова я наблюдал, как рушатся границы и как чужие руки трогают Эмбер. На последнем ролике меня хватило всего на тридцать секунд, прежде чем я окончательно остановил запись. Там, на экране телефона, замер кадр: его пальцы были глубоко внутри неё.

Мой желудок скрутило спазмом, и я уперся ладонью в стену. Мне жизненно необходимо было разнести что-нибудь, задушить кого-то, причинить кому-то боль — лишь бы ей не пришлось проходить через это.