Дуэль, смерть Пушкина, отпевание, царское прощение поэту, хлопоты друзей и горе родных – все это описано не только с хронологической точностью, но и предельно реалистично. Однако что касается его вдовы, здесь и поныне многое выглядит фантастично, каким-то провидением, чуть ли не вмешательством высших сил.

Вот «летаргия», например – словечко, вырвавшееся у друга дома Пушкиных, у Веры Вяземской, в первую ночь после поединка поэта. Чудо ведь, чуть ли не забота самих небес!

Помните, врач Арендт уже сказал поэту, что рана его смертельна? Помните, что Владимир Даль посоветовал Пушкину для «облегчения боли» стонать, а поэт ответил: «Смешно же, чтобы этот вздор меня пересилил»? Но ночью, когда даже тайно спрятал под подушкой пистолет, чтобы застрелиться, не выдержал страданий и – закричал.

Этого не забыл никто. Никто – кроме Натали. Она, Александрина и Вяземская находились за тонкой дверью и все трое могли слышать даже «малейшие шорохи» в комнате поэта. Но, пишет Вяземская, как только он закричал, Наталья Николаевна вдруг… «провалилась в сон». Вяземская даже испугалась, не умерла ли. Но это была летаргия и длилась она – невероятно! – ровно столько, сколько стонал поэт. Жуковский скажет потом: «Что было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки…»

Вот что это? Случайность, божественная воля, непостижимая умом физиология? Или все-таки великая любовь? И гения Пушкина, и его гениальной – да, гениальной! – жены. Любовь и к их общим детям, наконец: к четырехлетней Машке, трехлетнему Сашке, двухлетнему Гришке и восьмимесячной Наташке, как звал их сам поэт. Вот кому нужны были и рассудок, и силы матери.

И второй факт. Она, кого свет уже заклеймил как «пустую кокетку», почему-то не захотела покидать этот дом, не дождавшись всего-то листочка бумаги. Листка со стихами Лермонтова на смерть поэта, ходившими уже «в списках». Впрочем, это «нетерпение сердца» еще можно объяснить; ей было дорого все, связанное с гибелью мужа. Необъяснимым здесь было то, что мы знаем ныне, а она умрет, так и не узнав. Что никому еще не известный автор стихов о дуэли, был, как теперь установлено, не только племянником Пушкина «в десятом колене», но и пятиюродным братом самой Натальи. И если помнить это, то уже неудивительна та встреча, которая состоится у них и о которой я еще расскажу.

Обо всем этом невозможно не думать у дома на Почтамтской, где с осени 1838-го, после Полотняного Завода, поселилась с детьми и неизменной Александриной пушкинская вдова. Невозможно, потому что строже монастыря, чем собственноручно «выстроенный», трудно и вообразить.

Наталья не рвалась в Петербург, что делает ей честь. Ее заставила вернуться в город родня. В переписке ее братьев говорится об их тетке, которая «уже сняла дом, чтобы заставить сестер приехать». «Заставить» – именно этот императив употреблен в письме! Да, тут, на втором этаже этого уцелевшего дома на Почтамтской, поселилась вдова поэта с сестрой и детьми, а на третьем уже жили ее тетушка Софья Ивановна Местр (Загряжская) и ее муж, секретарь австрийского посольства Ксаверий де Местр. Резоны покинуть сестрам Полотняный Завод у родни их, конечно, имелись: надо было давать образование детям (старшей, Марии было уже 6 лет) и что-то делать с «засидевшейся в девках» 27-летней Азей, сестрой Натали.

Но, господи, что это была за жизнь у сестер, когда-то блиставших в Петербурге?!

«Таша и Сашенька не очень веселятся, – сообщал их брат Иван. – Они мало выходят и проводят все вечера в гостиной тетушки Местр, хотя и богато обставленной, но скучной до невозможности». Плетнёв, друг Пушкина, навестив их, написал: «Живут… монашески. Никуда не ходят и не выезжают… Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно возвышенное». А сама она в письмах сообщала, что «ничего особенно хорошего» сказать не может: «Все почти одно и то же, время проходит в беготне сверху вниз и от меня во дворец. Не подумай, однако, что в царский; мое сиятельство ограничивается тем, что поднимается по лестнице к тетушке». Через год напишет: «Здесь тягостно, чем дальше, тем тяжелее. Дети растут. Маше 8 лет, и пора доверить ее воспитателям. Но чем расплачиваться? На самое необходимое уже не всегда хватает. Подчас голова у меня идет кругом… Редки те дни, когда сердце у меня не щемит». Это подтверждала и Александрина: «Силы ей изменяют, она теряет остатки мужества, бывают дни, когда она совершенно падает духом…»

Изредка дом навещали родные и друзья. Был как-то отец Пушкина (пришел проведать внуков), бывала баронесса Евпраксия Вревская («Г-жа Пушкина меня просто очаровала») и уже упоминавшийся Плетнёв. А однажды на пороге возникло родное лицо из прошлого – «дядька» Пушкина, Никита Козлов. Он, служивший теперь рассыльным в «Современнике», принес восемь томов посмертного собрания сочинений поэта. Нет, царь не обманул и не обманет памяти Пушкина. Помните его записку: «Первое – заплатить долги. Вдове – пенсион, и дочери – по замужеству. Сыновей – в пажи. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей».

Все будет исполнено до буквы. Но радости да благости в ее «монастыре» это, увы, не прибавляло. Единственным украшением существования стала та последняя встреча в 1841-м – последнем году ее жизни тут.

Я говорю о Встрече (именно так, с большой буквы!) с Лермонтовым – с братом по духу.

Вообще, все встречи были весной и все – в салоне Софьи Карамзиной. Тут, «за чаями Софи» на Гагаринской, Наталья Николаевна виделась с Вяземским, с Баратынским, с поэтессой Ростопчиной, даже с близким приятелем ее покойного мужа – Соболевским.

И тут она впервые увидела Лермонтова.

Не знаю, слышала ли она здесь чтение его поэмы «Демон», но все встречи до последней они «сидели по разным углам». Александра Арапова, ее дочь от брака с Ланским, вспоминала потом по рассказам матери, что только «один частый посетитель как будто чуждался ее, и за изысканной вежливостью она угадывала предвзятую враждебность… Матери, – пишет, – это было тем более чувствительно… но врожденная застенчивость, смутный страх сковывали уста». И лишь в последний вечер (12 апреля 1841 года), когда Лермонтов перед ссылкой на Кавказ приехал проститься с друзьями, преграда пала.

«Уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери, завладел освободившимся около нее местом и с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью… Он точно стремился заглянуть в тайник ее души и, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь… Мать поняла, что это исповедь… и простыми, прочувствованными словами пыталась ободрить, утешить его…

– Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям, – признался ей Лермонтов. – Я видел в вас только холодную неприступную красавицу… и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть ее обаяние искренности… Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не слишком самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом.

– Прощать мне вам нечего, – ответила она, – но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, мне отраднее оставаться при нем…»

Дом этот тоже цел. И там за полукруглым окном на последнем этаже и случилась эта встреча. Отсюда 12 апреля поэт и уехал на Кавказ, где через три месяца и три дня будет убит. И здесь же, прощаясь с друзьями, он, подойдя к тому самому окну, откуда, говорят, видна была тогда и Фонтанка, и Летний сад, и сочинил самый горький по символике экспромт, стихи «Тучки небесные…». Говорят, что при этом глаза его блеснули слезой!..

Это видела и Натали. Она не упомянет об этом, но, узнав о гибели поэта, грустно, однако счастливо заметит: «Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала… из-за красоты. Этот раз была победа сердца. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унес с собою в могилу…»