— И что это за цель? Собрать самый крутой хот-род в истории?

— Может быть. Но я почти уверена, что это куда больше. — Она отпила пива. — По правде говоря, иногда мне кажется, что я должна спасти кого-то важного. Вот я коснусь её — и увижу её проблему или её самый тёмный секрет, — и сразу пойму, что делать. Я спасу ей жизнь или, может, отверну её от разрушительного пути — и она потом изменит мир.

Его мягкий смешок выражал не столько веселье, сколько презрение.

— Ты, значит, спасёшь мир, да?

— Нет. Только, может быть, одного человека, который важнее меня. Ты не ответил на мой вопрос. Ты убьёшь меня здесь и сейчас?

— Я бы с удовольствием. Но камеры наблюдения. На них моё моджо не действует. Я не знаю, где у них хранится цифровое видео. И даже если запись на каком-то регистраторе здесь, они наверняка делают бэкап в облако. Так что будет другое время и место. К тому же половина кайфа — в охоте. И я хочу прижать тебя, раздвинуть эти красивые ноги, а потом перерезать тебе горло.

Макани погрозила ему пальцем, как будто он был непослушным мальчиком.

— Не выйдет. Ты сгниёшь в аду, а я спою маленькую песенку радости над твоей могилой.

— Ты и правда освежаешь. Бойкая малышка. Что дальше — будешь делать вид, будто можешь пойти в полицию?

— Я могла бы доказать свой дар просто прикоснувшись к ним — прочитав их.

— И какая у тебя будет жизнь? Ты будешь уродцем. Читательницей мыслей, которая знает то, что никто не хочет, чтобы знали. Они, может, и не побьют тебя камнями до смерти, но со временем выстроятся в очередь, чтобы выстрелить тебе в голову. Смирись: ты одинока больше, чем любая девушка на свете.

Она пожала плечами.

— В любом случае, полиция мне не нужна. Никто мне не нужен. Тебе не приходило в голову? Из моей первой силы могла прорасти ещё одна — как из твоей.

— Я бы увидел это, когда тебя прочёл.

— Я не увидела твою. Может, и ты не увидел мою.

Он разглядывал её, выискивая тик или дрожь, которые выдали бы блеф.

— Лучше будь осторожен, — сказала Макани. — Во мне острова и ирландская кровь. Опасная смесь. Дай мне уйти своей дорогой — и я дам тебе идти своей. Мир достаточно велик для нас двоих.

Протянув руку через стол, он сказал:

— Дай мне руку.

Она плеснула ему в лицо половиной стакана пива.

Он дёрнулся, судорожно вдохнул вместе с брызгами и закашлялся — резко, взрывно.

За соседними столиками посетители повернули головы. Его чары над ними были сломаны.

Увидев, что на него смотрят, он взял себя в руки, вытер ладонью мокрое лицо. Те, кто секунду назад проявил интерес, выглядели озадаченными, нахмурились, снова отвернулись — и, кажется, потеряли интерес к ссоре любовников или чем бы это ни было.

Как только Макани плеснула пиво, она выскользнула из кабинки. Стояла, глядя сверху вниз на Рэйнерa Спаркса, потом сказала:

— Я больше тебя предупреждать не буду.

И она вышла из ресторана — под скрученными формами мёртвых акул, плывущих в воздухе над головой.

Снаружи «Шаркин», где Рэйнер Спаркс уже не мог её видеть, Макани сорвалась на бег — к пирсу и к стоянке, которая его обслуживала. Наверное, из-за мрачности встречи со Спарксом, выскочив за дверь, она ожидала увидеть ночь, но по-прежнему властвовало солнце. По меньшей мере час летнего дня оставался в запасе — прежде чем закат размажет по западному небу палитру картины Максфилда Пэрриша.

Никакой второй силы у неё не было, как она утверждала, никакого ростка, который вырос бы на ветви её первоначального психического дара. Может, он верил, что и у неё есть ещё один, куда более грозный талант. Может, и не верил. В любом случае он бы не отступил. Рэйнер Спаркс был нарциссом, манией величия на двух ногах, человеком, который не признавал бы никаких границ своему владычеству и не терпел бы никого, кто отказывался ему подчиниться.

Её затрясло лишь тогда, когда она оказалась за рулём своего «Шевроле» пятьдесят четвёртого года; связка ключей звенела, пока она, торопясь, пыталась вставить нужный ключ в замок зажигания. Она всё поглядывала в сторону ресторана, уверенная, что вот-вот увидит, как он широким шагом идёт к ней, но по какой-то причине он решил дать ей шанс уйти.

Половина кайфа — в охоте.

Он мог даже не спешить и спокойно поужинать. Ему некуда было торопиться. Единственное, что вообще могло его погубить, — его же совершенная самоуверенность.

Выезжая со стоянки, она свернула налево на бульвар Бальбоа — в сторону материка и Тихоокеанского прибрежного шоссе, в трёх милях оттуда. Движение забило главную артерию полуострова, и хотя пробки мешали бы Спарксу не меньше, чем ей, Макани ждала, что вот-вот увидит белый «Мерседес»-внедорожник в зеркале заднего вида — легко лавирующий в стае толкающихся машин благодаря какой-нибудь третьей силе, которую сукин сын ещё не показал.

Когда её дар впервые настиг её почти десять лет назад, она испугалась. Со временем страх переплёлся с растерянностью и ужасом, когда она начала понимать, насколько полностью и навсегда изменилась её жизнь. Она могла бы сдаться затяжному кошмару и депрессии, если бы, сама того до конца не осознавая, не научилась справляться со страхом перед своим психическим талантом, испытывая — и укрепляя — свою смелость в долгой серии наполовину безумных вызовов морю и всем опасностям, которые оно таило. Уже в шестнадцать она была дерзкой сёрфершей. И стала безрассудной. Она выходила в воду там, где пляжи закрывали из-за временного наплыва крупных акул, замеченных патрульными вертолётами; сидела верхом на доске, болтая ногами в воде, пока ждала следующий сет, который подойдёт к ней и даст прокатиться; нервно высматривала спинной плавник и зловещую тень в воде, понимая, насколько безумен риск, но всё равно шла на него — и каждый вайпаут становился приглашением пообедать ею. Когда другие спасались от штормов, она бежала им навстречу и бросалась на доске в бушующее море, пробиваясь сквозь турбулентность, надеясь найти среди размазанной каши волн, раздуваемых сильным ветром с моря, несколько пригодных для катания жидких гор; не боялась отбойных течений, её швыряло в клокочущем супе белой воды, она выплёвывала пенистую жижу, хватала воздух, рискуя попасть внутрь ломящейся волны и быть прижатой ко дну, пока не захлебнётся, — зато, по крайней мере, без тревоги об акулах: эти хищники уходили со штормового побережья в глубоководную тишь.

Теперь, спустя столько лет, море внушало Макани мало страха, но много уважения. Если учесть способность Рэйнерa Спаркса окутывать себя и свою потенциальную жертву чем-то вроде невидимости, где он мог делать всё, что захочет, не боясь свидетелей, — и если учесть ещё и его энтузиазм, его жажду жестокого убийства, — не бояться его мог бы только дурак.

И всё же белого «Мерседеса» GL550 в потоке позади по-прежнему не было.

На конце полуострова она пересекла Прибрежное шоссе и так быстро, как осмеливалась, поехала в Ньюпорт-Хайтс, где жила.

Её домашний телефон не значился в справочниках; названия улицы и номера дома не было в телефонной книге. Но адрес найти было нетрудно. Спаркс был многим, но глупцом не был; уже через час он будет знать, где она живёт.

Ей нужно было собрать всё необходимое и быстро исчезнуть.

Когда волна идёт на убыль, говорят, что она «на издыхании». В данном случае волной был Спаркс — и он был не на издыхании, а, наоборот, с каждой минутой вздымался выше. На издыхании — это ещё и жаргонное выражение: так говорят о том, кто идёт прямо к вайпауту. Макани удалось ускользнуть от Спаркса; и при любых других обстоятельствах она давно была уверена, что сумеет постоять за себя. Но теперь она интуитивно чувствовала, что сама на издыхании, — и не могла избавиться от этого ощущения.