— Сладко, — согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.

Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.

— Уже готовы заказывать ужин? — спросила она.

— Пока нет, — сказала Макани. — Дайте нам десять минут.

— О, конечно, не спешите.

Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:

— А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?

— То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, — и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.

Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.

— А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?

Теперь, когда это было ей выгодно, она сказала часть правды.

— Ты уникален. У тебя нет проблемы. По крайней мере я не увидела ничего, что тебя тревожит или раздражает.

— И ты увидела, что у меня есть сила.

— Скорее почувствовала, поняла — больше, чем увидела. Почти как электрический удар. Он бы сбил меня с ног, будь я на ногах. Как и ты, я всегда думала, что есть… только я.

— Ни у кого из нас не должно быть проблем, разочарований, — сказал он. — С этой силой я — король мира. А ты — королева среди миллиардов бестолковых простолюдинов.

Он наклонился вперёд и посмотрел на неё с желанием, которое раньше она принимала, а теперь оно вызывало у неё тошноту.

— До того, как ты взяла меня за руку, до того, как мы коснулись друг друга, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда задаёшься вопросом. Ну вот, теперь ты знаешь. То, что мы должны были встретиться, то, что мы должны были захотеть друг друга ещё до того, как поняли, что мы похожи… — это и есть само определение судьбы.

Ей придётся убить его. Это осознание потрясло её. Её замутило. Но лечь с ним в постель она не могла, вынести его не могла. Соблазнение стремительно катилось к развязке. Если её прежний интерес к нему не разгорится — даже тогда, когда его интерес превращался из тлеющих углей в настоящее пламя, — он заподозрит, что она его обманывает. Пистолета у неё не было. Он был крупнее и сильнее. Когда они останутся одни — пока он ещё думает, что их королевства сольются, — ей понадобится нож и миг, когда он повернётся к ней спиной.

Макани удивилась, что способна изобразить сладострастную улыбку.

— Каким это будет… мы вдвоём — вся твоя сила в моей и вся моя в твоей?

— Мы стены сотрясём, — сказал он. — Но одно меня тревожит. У меня проблемы нет, а у тебя есть. И твоя проблема, как я её увидел, в том, что ты ненавидишь силу, которую тебе дали.

— Но это не так, — солгала она.

— Так.

Печаль не была ему свойственна, и потому ему пришлось вылепить печальную улыбку.

— Прикосновением я прочёл тебя не меньше, чем ты прочла меня. Я знаю, что я увидел. И я знаю, что увидела ты. Столько убийств. И столько ещё впереди — начиная с тебя.

Объявив о своём намерении убить её таким тоном, будто речь шла о пустяке, Рэйнер Спаркс сказал:

— О, мне следовало прошептать такую компрометирующую угрозу? Я себя подставил? Вообще-то нет. Знаешь почему?

Она не покажет страха.

— Уверена, ты мне расскажешь, — сказала Макани и сделала глоток пива.

— Красотка Макани, какая смелая. Ты прочла не так глубоко, как думала. Одиннадцать лет у меня была только способность видеть их проблемы от прикосновения. А пять лет назад из первой силы пророс ещё один трюк. Не знаю почему и как. И знать не нужно. Невидимым я стать не могу — никакой там дешёвой чуши из Уэллса. Но если я хочу, чтобы люди рядом — в комнате, на улице, в парке — оставили меня в покое, всё, что мне нужно, — подумать на них своё равнодушие. И тогда они становятся равнодушны ко мне. Началось это на пляже. Две шлюшки шли ко мне — две «семёрки» по десятибалльной шкале, ни одна до моих стандартов не дотягивала. Было бы муторно отшивать их без сцены. Я подумал: Да оставьте вы меня в покое, сучки, — и, чтоб мне провалиться, они остановились в пятнадцати футах, растерянные, огляделись, будто не помнили, куда, чёрт возьми, шли, будто они меня больше вообще не видели, — и просто ушли. Сейчас у меня это получается идеально.

Он хотел, чтобы она отреагировала.

Когда она не отреагировала — когда молча выдержала его взгляд, — он сказал:

— Они меня не видят и не слышат — если только я сам не захочу. Или точнее будет сказать: они видят и слышат, но не считают то, что видят и слышат. Как будто я взломал им мозги и отредактировал поток сенсорных данных. Я могу вычеркнуть из их осознания и тебя тоже, Макани, даже такую красавицу, как ты, — и любого, кто будет со мной. Хочешь демонстрацию?

Ему нечего было выигрывать, солгав.

— Верю, — сказала она.

Она уже понимала, что угроза, которой он теперь стал, куда серьёзнее, и пыталась предугадать, что он может сделать дальше.

Демонстрацию, которая ей была не нужна, он всё же устроил. Повысив голос, он сказал зло:

— Ты мне солгала, сучка, ты только и делала, что врала мне!

И, произнося это, он схватил наполовину полный стакан и плеснул оставшимся пивом ей в лицо.

Макани дёрнулась и инстинктивно отпрянула — скорее не из-за пива, а потому, что решила: сейчас он швырнёт в неё и стакан. Потом она быстро оглядела ресторан. Никто, похоже, не слышал его вспышки и не видел, что он сделал. Разговоры продолжались без паузы. Официанты скользили по залу с подносами напитков и еды, а над головой неподвижно висели акулы — в охотничьих позах.

— Они не такие, как мы с тобой, — сказал Рэйнер Спаркс. — Мы глубокие, а они — нет. Мы знаем, а они — нет. Они пешки, а мы — сила. Мы могли бы столько значить друг для друга. Трагедия, что ты находишь меня таким отвратительным.

Он хотел увидеть, как она съёжится от страха, может быть, даже рванёт к двери — но она не даст ему удовольствия своего ужаса. Она каталась на двенадцатифутовых громадинах в Вайкики. Она ночью ловила дрожащие монолиты на Пайплайне — безумная девчонка, шторм надвигается, гром грохочет за спиной. Она была в Ньюпорт-Бич, когда ураган, кромсая мексиканское побережье, протолкнул перед собой исполинские волны, на которые решились бы, пожалуй, десять процентов сёрферов в мире. Она каталась на них и выжила на Уэдже. Может быть, Рэйнер её убьёт, может быть, у неё нет надежды, но она не станет ни дрожать, ни умолять пощадить.

Она подняла салфетку и промокнула лицо. Закончив, аккуратно сложила салфетку и вернула её на стол, а потом спросила:

— Так ты убьёшь меня здесь и сейчас?

Какой бы реакции Рэйнер ни ждал, этой — точно нет. Он склонил голову набок, и густые золотистые волосы упали ему на одну бровь. Улыбка стала озадаченной, почти любопытной.

— Ты что, смерти ищешь?

— Иногда я об этом задумывалась. Когда пляжи закрывали из-за больших белых в воде, я всё равно выгребала — если хоть какие-то приличные волны были. Я каталась в грозу. Небо было полно огня, море плясало его отражениями — на пустынных участках берега, где некому было бы помочь, если бы в меня ударила молния. Но нет, это не тяга к смерти. Я поняла это несколько лет назад.

— Поняла, да? — Он решил, что она его разыгрывает, но не был уверен, в чём именно её игра. — Если это не тяга к смерти — то что?

— Уверенность. Моё место здесь. У меня есть этот дар — эта сила, как ты её называешь, — не просто так. Есть цель, которую я должна исполнить, прежде чем со мной случится что-то по-настоящему плохое.

Он ухмыльнулся — и на миг превратился из красивого мужчины в ехидного подростка.