Она не собиралась тащить Рэйнерa Спаркса в постель в этот день. Может быть, и никогда. Но пока что он ей нравился. Одна лишь возможность близости — нежности и дружбы, которые, возможно, вырастут в любовь, — подняла ей настроение почти так же, как часы на волнах. И теперь она тянула время, снова петляла по улочкам мыса, боялась: стоит ей только посметь потянуться к перспективе нормальных отношений — и эту перспективу у неё вырвут из рук.

Наконец она припарковалась на общественной стоянке у пирса. Накинула лёгкую кофту с длинными рукавами — в тон её бордшортам — и минуту-другую постояла возле машины, слушая водяной гул прибоя, который с тяжёлой мерностью бил в берег, — звук вечности, объявляющей о себе, а значит, голос надежды.

Она пошла в «Шаркин», в ресторанчик, где в кабинке ждал Рэйнер. До чего же он был хорош собой. И как, казалось, он ею восхищался — когда увидел, что она идёт к нему.

С потолка свисали акулы в натуральную величину — не пластиковые муляжи, а настоящие экземпляры, сохранённые таксидермистом, такие же гибкие, какими были бы в плавании, словно и теперь высматривали очередную добычу. На стенах висели яркие кастомные сёрфборды и фотографии местных знаменитостей сёрфинга — от тридцатых годов до наших дней. Столешницы — из пластин коа: красных, блестящих, с чувственным рисунком волокон. Для ностальгического фона — Dick Dale и Deltones, Beach Boys, Ventures, Santo & Johnny, Chantays, Jan and Dean. Дольки лайма украшали пивные бокалы. Это могло бы показаться чересчур тематическим рестораном, если бы детали не были точными и настоящими и если бы хозяева не были сёрферами всю жизнь.

Сделав долгий глоток ледяного пива, пока Рэйнер просматривал знакомое меню, Макани сказала:

— А чем ты занимаешься, когда не смотришь на девушек на пляже?

— Случалось и мне самому выгребать и ловить волны.

— Сегодня я тебя на воде не видела.

— И не увидела бы — ты была слишком в этом.

— Я была в этом, — призналась она.

— Подозреваю, ты всегда в этом. Никогда не видел такой сосредоточенности. — Он отложил меню. — Так где ты впервые научилась сёрфить?

— На Оаху. Я там родилась.

— Хамакуапоко? — спросил он, назвав популярное и порой непростое место для сёрфинга на Оаху.

— Там тоже училась. Да везде по острову — с семи лет, когда я ещё каталась только на бодиборде.

— Нуумехалани? — спросил он и, возможно чтобы впечатлить её тем, что знает больше, чем одно название, перевёл: — «Небесное место, где ты один». То есть — один с богами, сколько бы народу там ни было.

— Конечно. Я там так часто бывала, что могла бы, пожалуй, заявить права на часть пляжа.

Что-то похожее на восторг оживило его лицо. Он поднял бокал к губам и отпил, а Макани ждала, что же его так развеселило.

Он слизнул пену с губ, поставил бокал и сказал:

— Я однажды видел тебя там.

— Не думаю. Я уже больше пяти лет не была на Оаху.

— Это было десять лет назад. До моего двадцать первого дня рождения оставался месяц; я был на островах по делам и хотел поймать волну-другую. Будний день в октябре. Ты была с тремя девчонками и парой парней. На тебе было жёлтое бикини.

— Да мало ли на свете девчонок в жёлтом бикини.

— Ты каталась на Mayhem от Lost Boards, — сказал он.

Удивившись, она сказала:

— Обожала эту доску. Сломала её двумя месяцами позже, когда соскочила с большого сета.

— Не могло быть в мире двух девушек, похожих на тебя, с такими глазами, да ещё и на Mayhem.

— Ты сразу меня узнал сегодня, там, на воде?

— С первого взгляда.

— Да брось.

— Это правда.

Ей было приятно, но неловко.

— Я тебя не помню.

— С чего бы тебе? Ты была со своей компанией, отлично проводила время.

В тот октябрь, десять лет назад, нежеланный дар — психическое прозрение — ещё не свалился на неё. Тогда она была нормальной. Свободной.

— Я любовался тобой издалека, — сказал он. — Чуть не подошёл, чтобы сказать что-нибудь вроде «Как оно?» — или что-то столь же глупое. А потом понял, что ты, должно быть, ровесница остальных ребят, пятнадцать-шестнадцать. А мне почти двадцать один. Это было бы неправильно.

Макани не так уж легко краснела, но сейчас покраснела.

— В тот день, — сказал Рэйнер, — ты была такая крутая, такая живая, самая красивая девушка, какую я когда-либо видел.

Лесть всегда смущала её. Ещё почти с колыбели мать внушала Макани, что смирение — добродетель не менее важная, чем честность; так же она была этому научена её матерью, бабушкой Колокеа. Теперь на восхищение Рэйнерa Макани смогла ответить только мягкой саркастичностью:

— Что, до того дня ты был слепой?

— Ну, теперь-то я не слепой, — сказал он, усилив и лесть, и её смущение.

Чтобы выиграть время и перевести дух, она спросила:

— Ты был на Оаху по делам? Чем ты занимаешься?

— Я фасилитатор, — сказал он и отпил пива, словно одного этого слова должно было хватить.

— Фасилитатор? Что именно ты фасилитируешь?

— Переговоры, сделки, финансовые договорённости.

— Звучит серьёзно. Ты и в двадцать лет уже этим занимался?

Он пожал плечами.

— Мне нравятся люди. Всегда было такое… умение, знаешь, сводить их вместе, когда они только и хотят, что ругаться друг с другом. Терпеть не могу, когда люди дерутся, когда им всё время нужен повод вцепляться друг другу в горло.

Его накрыла серьёзность. Скрытая бледность словно высосала часть сияния из загара. Он опустил взгляд на стол.

— Когда я был совсем маленьким, я насмотрелся этого… Старик, мать. Слишком много выпивки, столько злости. Я ничего не мог сделать с этой… жестокостью.

Он поднял глаза; в них стояли сдерживаемые слёзы.

— Нам дана одна жизнь. Нельзя тратить ни одного её дня на злость.

Макани слишком хорошо знала тёмные углы человеческого сердца; она сочувствовала его детской травме и надеялась, что, если между ними что-то сложится, она сможет быть ему опорой.

— Ты фасилитируешь между бизнесами? — спросила она. — В сёрферском мире?

— Да, именно. Я сделал то, о чём мечтает каждый сёрферский дворняга: нашёл способ зарабатывать на жизнь тем, что живу волнами.

Она не знала покера, не умела читать чужие сигналы, но вдруг что-то в его улыбке или, может быть, какой-то блеск в глазах, или едва заметный оттенок высокомерия в лёгком подъёме подбородка подсказали ей: он, возможно, лжёт насчёт своей работы.

Она, должно быть, ошиблась. Он был большим, сильным мужчиной, но не давил своей величиной. Сидел в рубашке с сёрфящими пингвинами, как переросший мальчишка, милый до невозможности. Её подозрение наверняка было следствием бесчисленных случаев, когда её паранормальная способность показывала ей чьё-то тщательно скрытое притворство.

Если позволить без примеси осесть в сердце цинизму, она больше никогда никому не поверит. Не останется надежды на дружбу — и уж тем более не будет шанса разделить жизнь с мужчиной. Одна мысль о жизни в одиночестве уже лишала её сна; уверенность в этом одиночестве принесла бы такую депрессию, которую не облегчило бы даже утешающее море — при всей его силе и красоте.

Отодвинув недопитое пиво, сложив руки на столе и наклонившись вперёд, Рэйнер сказал:

— Мне немного неловко. Я хочу сказать… я думал о тебе десять лет и ни минуты не представлял, что когда-нибудь увижу тебя снова. А ты вот — здесь.

— Да ну, — сказала она, хотя ей хотелось верить, что в его словах больше правды, чем выдумки. — Ты не мог думать обо мне десять лет.

— Не каждую минуту, конечно. Но чаще, чем ты бы поверила. Когда волны были большие, стеклянные, шли с офшора и мощно работали, когда день был идеальным, тогда ты как будто выходила из глубины моей памяти — такая же яркая, как в первый раз, — словно ты должна быть там, чтобы это по-настоящему был идеальный день. Разве трудно поверить, что мужчина может увидеть женщину — в переполненной комнате или на пляже — и так к ней потянуться, что ему кажется: сейчас всё изменится? Но потом по какой-то причине у него так и не появляется шанса познакомиться с ней — и его годами преследует эта упущенная возможность, и она сама? Как думаешь, такое бывает только в романах?