Но вот — помре; и был отпущен

Заветный, поредевший круг,

И в их числе беззубый Пущин,

Мой первый друг, бесценный друг!

Татьянин муж, сей узник старший,

Прощённый милостью монаршей,

Спешит в Москву, везя семью

С женой и детками семью.

Татьяна смотрит в умиленье

На среднерусские леса,

Густая, с проседью, коса,

Высокий лоб, глаза оленьи…

Никто б на фоне старика

Не дал ей больше сорока!

Как описать их быт сибирский?

Проходит всё — и срок прошёл.

Был муж породы богатырской,

Хоть и немолод и тяжёл.

Чтоб кое-как занять Татьяну,

Лесную распахал поляну,

Устроил куцый огород…

Какой нежданный оборот

Судьба порою принимала!

Ремёсел много знал супруг,

Равно знакомы штык и плуг

Руке седого генерала!

Недавно, из последних сил,

Устроил сад. Ещё он шил.

Я мог бы кистию небрежной

Изобразить их прочный дом;

Смирялся долго дух мятежный

Тупым физическим трудом,

Но всех чарует дух уюта.

Как в бурю утлая каюта,

Так дом в пустыне ледяной,

Но здесь потребен слог иной.

Из уважения к страдальцам,

Чей путь не мог я повторить,

Не стану дальше говорить.

Кровавой раны дерзким пальцем,

Как тот апостол, не коснусь.

Могу лишь выдохнуть: «О Русь!»

Восток — России половина,

Её узнать мне не пришлось,

А среднерусская равнина

Уже истоптана насквозь.

Как хищный аспид трёхголовый,

Везде искал я пищи новой,

Но, как ни клялся сгоряча,

Не ездил дальше Пугача.

Не мог я, сколько ни старался,

Представить ссыльных и селян,

И потому-то мой роман

Без продолженья оставался:

Бывал я сослан, господа,

Но нас ссылали не туда.

Наш царь — чья давняя причуда

Дала мне повод погрустить —

Не удосужился покуда

Сибирь поэтом прирастить.

Рабы останутся рабами,

И я, арапскими губами

Ловя парнасскую струю,

Куда ссылали — то пою.

Унылый край, куда Татьяна

Вернулась через тридцать лет,

Печальной осенью раздет,

И жёлтый лес, мотаясь пьяно,

Томится, кажется, тоской

О жалкой участи людской.

Но вид природы странно кроток:

Просёлок, луг, жнивьё, жильё,

Убогий каждый околоток

Прощенья просит у неё.

— За что? — твердит она часами. —

Свой путь они избрали сами,

Я добровольно, без стыда

За ним отправилась туда.

Ни грома вешнего раскаты,

Ни воды мелких, тёплых рек,

Ни бурный дождь, ни мягкий снег

Передо мной не виноваты:

И мне, и детям, и отцу

Иркутск был более к лицу.

По наущению Перикла

За всё богов благодаря,

Она внушать себе привыкла,

Что смысла нет винить царя:

Тираны власти не имеют.

Не зря оракулы немеют,

Когда прислужник-парасит

Их о герое вопросит:

Герой — судьбы своей хозяин,

Свой жребий избирает он,

Он не из глины сотворён,

А в лучшем мраморе изваян;

Ни сельский вид, ни стольный град

Ни перед кем не виноват.

И после зимнего Иркутска,

Где в мае всё ещё в пальто,

В Москве ей кажется невкусно,

Убого, мелко… Всё не то!

За тридцать лет в глухой Сибири

Она привыкла к буйной шири,

Нарядов детской пестроте

И нравов гордой простоте.

Там для её души и нрава

Была достойная среда —

Начать с того, что никогда

Не знали крепостного права;

И, право, в каторге герой

Вольнее вольного порой.

В Сибири люди с колыбели,

Как сосны, тянутся на свет, —

А здесь глупели, и робели,

И прибеднялись тридцать лет!

Ужель о том она мечтала,

Когда взволнованно читала

Газеты, что отсель досель

К ней добирались семь недель?

Пока в Сибири расцветало

Богатство новых деревень,

Москва тускнела что ни день,

Как кружка старого металла;

Жильцу сибирского села

Она лишь издали мила.