Много, о много мы делаем того, что несовместимо со званием пророка! Пахло изумительно, и в арке пережидала дождь цветочница-подросток с большими трагическими глазами. Она улыбнулась ему испуганно. Взять такую домой, воспитать, вылепить второго себя… И тогда она бросит тебя, перешагнёт, как всегда перешагивал ты. Неплохой сюжет для пьесы, подумал он, новая Галатея: она ожила, а он окаменел. Всё в дело, всё в дело. И девочка подмигнула ему трагическим глазом, словно одобрила замысел.
До паралича немцу оставалось ровно двадцать пять лет. Впрочем, суждена им была ещё одна короткая встреча. 3 Глава девятая Ⅰ Друзья Евгения и Тани! Я думал — всё. Но был неправ. В моём заветнейшем романе Сначала было девять глав. Татьяна выкинула штуку, И сердце девичье, и руку Отдав герою… но увы, Герой на берегах Невы Вовлёкся в заговор — о горе! — В цепях отправился в острог, Отговорить жену не смог, И та последовала вскоре За ним, по дебрям и лесам. Я мог последовать и сам — Ⅱ Но был прощён, потом приближен, Потом доверье потерял, Но оставался неподвижен, Хотя и съездил за Урал. Роман остался без финала. Россия это понимала. Теперь я место поменял. Пришла пора писать финал. Я упражняться в прежнем стиле Считал напрасной тратой сил — Но хлад Отчизну отпустил, И заговорщиков простили; Сюжет задвигался, потёк — И я вошёл в его поток. Ⅲ Онегин стал за эти годы… Но, впрочем, что такое «стал»? Он то, что был: заложник моды И книг, которые листал; В двадцатых модны байрониты. Чего в душе ни хорони ты, Но даже давность этих дней Не в силах сделать их умней. Потом — была такая мода — Как тот поклонник крайних мер, От инфантерии Вольтер, Он стал защитником народа, Носил гражданский стиль и слог — Но влиться в заговор не смог. Ⅳ Он не был dur, как муж Татьяны. Скорее il n’est pas très chaud. Здесь редко водятся смутьяны, И это очень хорошо. При грома польского раскатах Стал государственник в тридцатых… Я не сужу тебя, mon chou. Не о себе ли я пишу? Увы, хоть я не данник моды, Мы все — поэт, гусар, деспот, Столичный светоч, сельский скот — Прошли одни и те же воды; Как на салфетке след еды, На нас остались их следы! Ⅴ Он понял: жизнь прошла, как морок. Chimère, сказал бы грамотей. Женился он — уже под сорок — И стал отцом двоих детей. Жена была неглупой, кроткой Провинциальною красоткой, С приданым, тактом и умом. Замкнулся он в себе самом, Подобно всякому герою, Что выпал из своих времён. Ни в чём не подлинный, vraiment, Он знал отчаянье порою: Его бессмысленный запас Есть остров подлинности в нас. Ⅵ В России врут и финн, и чюхча, Фальшивы даже наши сны, Но есть один зародыш чувства, Кошмар, в котором мы честны: Порой в часу проснёшься третьем, В родимых стенах, чтоб сгореть им, Богач ли, нищий, плут, святой, — Сравнишь всё это с жизнью той, О коей грезил, — и завоешь! Какой бессмысленный итог, Как тошно, тошно! Русский Бог, Нас, верно, держит для того лишь. Но наш герой в своём кругу Был истый gentleman… Что ж, могу! Ⅶ Хоть не люблю я это слово, Но всё могу перевести: Что прежде русским было ново, То стало, Господи прости, Заёмным знаком, словно атом, Взаймы у чуждой речи взятым Для поясненья тонких сфер (Как слово «атом», например). Язык, замечу тоном желчным, Набрался лондонских причуд: Что «джентльмен» в Лондоне зовут, То и у нас зовётся «джентльмен». Чего не можешь перевесть, Заимствуй прямо, так, как есть. Ⅷ В пятидесятых, бестолково Вогнав Россию в тяжкий сон, Наш царь простыл — а что такого? — И был внезапно вознесён. Иные думали — отравлен, Рукой предательской отправлен К мундирно-блёклым небесам; Иные думали, что сам В итоге крымской катастрофы, — Но про его последний март Пускай поёт придворный бард, А я не стану тратить строфы: На правду полную — запрет, А в полуправде смысла нет. |
