— Ты мог уйти, — сказал он после долгой паузы. — Давно. Из этого города. Из этого мира. Найти нормальную жизнь. Нормальную работу. Нормальных людей. Почему не ушёл?

Кирьян усмехнулся.

— А ты бы ушёл?

Пауза.

— Нет.

— Вот и я нет.

Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.

Он стряхнул пепел на пол.

— А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.

— И ты пошёл в яму, — сказал Герман. Это был не вопрос.

— Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.

Он затянулся ещё раз.

— А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.

— Но не ушёл.

— Яма не отпускает, — Кирьян покачал головой. — Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.

Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.

— Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.

Он поднял глаза на Германа.

— Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.

— Ты ему не сказал, — произнёс Герман после долгой паузы.

— Что не сказал?

— Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.

Кирьян помолчал. Потом:

— Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.

— Он справится?

— Должен, — Кирьян потушил сигарету. — Он сильнее, чем кажется. Просто сам ещё не понял этого. Он всю жизнь считал себя слабаком, потому что не мог дать сдачи отцу. Но он выжил. Он выбрался. Он здесь. Это и есть сила.

— Как и ты, — сказал Герман. — Тогда, в яме. До Гнилого.

Кирьян поднял бровь.

— Ты помнишь?

— Я всё помню. Ты был молодой, злой. Думал, что круче тебя только пуля. Но когда Гнилой пошёл на тебя, ты не побежал. Ты встал и дрался. Даже когда он швырнул тебя в стену. Даже когда он чуть не раздавил тебе череп. Ты поднялся и продолжил. Многие на твоём месте остались бы лежать.

— Я поднялся, потому что ты уже сидел у него на спине и выдавливал ему глаз. У меня не было выбора.

— Был. Ты мог остаться на полу. Притвориться мёртвым. Никто бы не осудил. Ты был избит, оглушён, у тебя были сломаны рёбра. Никто не ждал, что ты встанешь. Но ты встал.

Кирьян долго молчал. Потом уголок его рта дрогнул.

— Ладно. Один-один.

— Что?

— Ты спас меня. Я спас тебя. Один-один. Теперь квиты. Можешь больше не считать меня должником.

Герман посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то мелькнуло, что-то почти похожее на теплоту.

— Квиты, — повторил он. — Но это ничего не меняет.

— Знаю. Мы всё равно идём до конца.

_____

Мика проснулся под утро от того, что замёрз.

Он не сразу понял, где находится. Диван был чужим. Плед кололся. Ноутбук лежал на груди, он так и уснул, прижимая его к себе, как плюшевую игрушку. В комнате было холодно. За окном моросил дождь.

Он сел, поправил очки и прислушался. Из дальней комнаты доносились голоса. Тихие. Ровные. Кирьян что-то говорил, долго, монотонно, как будто рассказывал историю. Герман молчал.

Мика встал, накинул свитер и пошёл на звук. Половица под ногой скрипнула. Он замер, привычка, выработанная годами жизни с отцом: тишина означала безопасность, звук означал опасность. Но здесь не было отца. Здесь были только Кирьян, Герман и дождь за окном.

Дверь в комнату Германа была приоткрыта. Он заглянул.

Они сидели на полу. Вдвоём. Кирьян, привалившись спиной к стене, с сигаретой в руке. Герман рядом, с кружкой воды. Между ними горели три свечи. В углу валялись осколки разбитого стакана. Пахло воском, табаком и чем-то ещё, может быть, просто старым домом.

— О, — сказал Мика. — У вас тут вечеринка. А меня не позвали.

Кирьян поднял глаза. Усмехнулся.

— Ты спал. Не хотели будить.

— Я не спал. Я был в режиме гибернации, — Мика вошёл, огляделся. — Ну и бардак. Вы что, дрались?

— Нет, — сказал Герман. — Разговаривали.

— Разговаривали? — Мика поднял бровь. — Ты? Разговаривал? С ним? Добровольно? — он посмотрел на Кирьяна. — Что ты с ним сделал? Уколол сывороткой правды?

— Ничего. Просто рассказал историю.

— Какую?

— Про тебя.

Мика замер. Рука с поправленными очками застыла в воздухе. Он медленно опустил её.

— Про меня? Что именно?

— Как ты взламывал банк и кричал, что это был спор с другом.

— О боже, — Мика закатил глаза. — Ты рассказал ему про банк. Самое позорное дело в моей карьере. Спасибо, Кирьян. Теперь цербер будет думать, что я идиот. Что я не гениальный хакер, а просто идиот, которого ловит охрана.

— Я так не думаю, — сказал Герман.

Мика посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто проверял, не шутит ли. Потом спросил:

— Правда?

— Правда. Ты взломал систему, которую не могли взломать полгода. Это не идиотизм. Это талант. Просто ты запаниковал.

— Я всегда паникую. Это моё проклятие. Я паникую, когда взламываю. Я паникую, когда готовлю яичницу. Я паникую, когда пытаюсь заснуть. Мой мозг, это генератор паники с функцией взлома.

— Но ты всё равно делаешь, — сказал Герман. — Это главное. Ты боишься, и всё равно делаешь. Это не слабость. Это смелость.

Мика моргнул. Снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно. Открыл рот. Закрыл.

— Ладно, — сказал он наконец. — Это, наверное, самый длинный разговор, который у нас был без криков и драк. И самый... — он замялся, подбирая слово, — ...человеческий. Я впечатлён.

— Я тоже, — сказал Кирьян.

Мика постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказал:

— Я поставлю чай. Раз уж все не спят. Всё равно уже утро.

Он вышел на кухню. Загремел чайником. Зашуршал пакетиками с заваркой. Кирьян и Герман слышали, как он там возится, открывает шкафчики, звенит кружками, что-то бормочет под нос. Через пять минут он вернулся с подносом: три кружки горячего чая, сахарница, пара бутербродов на тарелке.

— Вот, — сказал он, усаживаясь на пол рядом с ними. — Чай. Чёрный. С сахаром. Бутерброды с чем-то, что нашлось в холодильнике. Кажется, это колбаса. Или сыр. Я не разобрал.