Она встала на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, медленно, нежно. И на секунду весь мир, с его заботами, делами, невымытыми окнами и недочиненным крыльцом, перестал существовать. Остались только они.

_____

Вечером они сидели у печи. Первый ужин в новом доме: консервы, хлеб, чай. Не самая изысканная еда, но за этим столом она казалась пиром.

— Завтра нужно съездить в город, — сказал Кирьян. — За продуктами. За инструментами. За одеждой. Всё, что у нас есть, пропахло войной.

— И за нормальной едой, — добавил Мика. — Я больше не могу есть консервы. У меня от них изжога.

— У тебя изжога от всего.

— От консервов особенно!

— Ладно. Купим нормальную еду. И, может быть, что-нибудь сладкое. Для разнообразия.

— Сладкое, это хорошо, — согласился Мика. — Я люблю сладкое.

— Ты любишь всё, что не консервы.

— Это правда.

Эля слушала их перепалку и улыбалась. За эти недели она привыкла к этому: Кирьян ворчливый, но надёжный. Мика болтливый, но гениальный. Герман молчаливый, но тёплый. И она сама, уже не та сломанная женщина, которая сидела у окна в особняке.

— О чём ты думаешь? — спросил Герман.

— О том, как всё изменилось. Три месяца назад я думала, что моя жизнь кончена. А теперь я сижу у печи в доме на озере, и завтра мы поедем в город за продуктами, и это... — она запнулась, подбирая слово, — ...нормально. Просто нормально. Понимаешь?

— Понимаю, — он взял её за руку. — Я тоже никогда не жил нормально. Меня не учили.

— А теперь?

— Теперь учусь. У тебя.

— У меня хорошо получается?

— У тебя лучше всех.

После ужина Кирьян и Мика ушли спать, им предстоял долгий день в городе. Герман и Эля остались вдвоём у печи. Она сидела на полу, привалившись к его плечу, и смотрела на огонь. Он обнимал её одной рукой.

— Завтра, — сказала она, — когда они уедут, мы останемся вдвоём. Впервые за долгое время. Совсем одни.

— Да.

— Тебе не страшно?

— Нет. А тебе?

— Немного. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Страшно, но знаешь, что выплывешь.

— Ты сильная. Ты выплывешь.

— Мы выплывем. Вместе.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза.

— Я хочу детей, — сказала она тихо. — Я уже говорила. Но теперь по-настоящему. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Я хочу. Ты готов?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Я не знаю, готов ли я. Я не знаю, что значит быть отцом. Меня не учили. Мой отец исчез, когда мне было два года. Мой дядя продал меня в программу. У меня не было примера.

— Придумаем. Сами. С нуля. Как ты учился целоваться. Как ты учился обнимать. Как ты учился говорить «люблю». Ты учился всему с нуля. И у тебя получалось.

— Ты веришь в меня.

— Да. Всегда.

Он снова замолчал. Огонь потрескивал. За окном шумел ветер. Где-то на озере кричала ночная птица.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Не того, что не справлюсь. Этого я не боюсь. Я справлюсь с чем угодно, меня учили. Я боюсь другого.

— Чего?

— Что я передам ребёнку себя. Свои гены. Свою тьму. Что он родится таким же, как я. Склонным к насилию. Неспособным чувствовать.

— Ты способен чувствовать. Ты доказываешь это каждый день. Ты любишь меня. Ты защищаешь меня. Ты плакал, когда чуть не убил меня во время ломки. Это не тьма. Это свет.

— Но гены...

— Гены, это не судьба. Ты доказательство. Твой отец был насильником? Твой дядя предателем? Твой брат садистом? Ты не они. Ты выбрал другое. Ты выбрал быть человеком. И наш ребёнок, он вырастет в любви. Не в клетке. Не в программе. В любви. И он будет другим. Я обещаю.

Он посмотрел на неё. В его глазах, тех самых, которые когда-то были пустыми, как у мёртвого, сейчас была жизнь. И надежда. И любовь.

— Тогда да, — сказал он. — Я хочу детей. С тобой.

— Прямо сейчас? — она чуть улыбнулась. — Или подождём до утра?

— До утра. Или до вечера. Или до следующей недели. Я никуда не спешу. Ты здесь. Я здесь. У нас есть время.

— Время, — повторила она. — У нас есть время. Знаешь, это самое ценное, что у нас теперь есть. Раньше у нас был только страх. И гонка. И война. А теперь время.

— И что ты хочешь с ним делать?

— Жить. Просто жить.

Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони.

— Ты спас меня. Трижды. Первый раз, когда пришёл за мной в особняк. Второй, когда остановился во время ломки. Третий, когда убил Александра. Я в долгу перед тобой.

— Ты ничего мне не должна.

— Должна. Но я знаю, как отдать.

— Как?

— Я рожу тебе детей. Я построю с тобой дом. Я буду с тобой каждый день, до самой старости. И ты никогда не будешь один. Ты слышишь? Никогда.

Он смотрел на неё и не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Но они были не нужны. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. Всеми своими поступками. Всей своей жизнью.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю. Ты говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Чтобы ты не забывала.

— Не забуду.

_____

Утром Кирьян и Мика уехали в город. Герман и Эля остались вдвоём. Она стояла на крыльце и смотрела, как машина скрывается за деревьями, поднимая облако пыли. Потом повернулась к нему.

— Мы одни. Что будем делать?

— Не знаю, — он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. — Что обычно делают люди, когда остаются одни?

— Завтракают. Разговаривают. Занимаются любовью. Строят планы.

— Тогда начнём с завтрака.

Она рассмеялась.

— Ты становишься практичным. Раньше ты сказал бы: «Я буду охранять».

— Я всё ещё буду охранять. Но теперь я знаю, что можно делать и другие вещи. Ты научила.

— Тогда пойдём. Я приготовлю завтрак. Из того, что есть.

На завтрак были остатки хлеба, сыр из консервной банки и чай. Она накрыла на стол, и они сидели друг напротив друга, как самая обычная пара в самом обычном доме. Никто не целился в них из автомата. Никто не ждал за дверью с ножом. Просто утро.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что всё это наша история. То, что мы пережили. Через что прошли. Она страшная. Но уникальная. И я хочу её сохранить.

— Как?

— Записать. В дневник. Как лесник. Помнишь, в убежище мы нашли его тетрадь? Я хочу сделать так же. Чтобы наши дети знали. Чтобы они понимали, через что мы прошли.

— Это будет трудное чтение.

— Да. Но важное. Правда всегда важная.

— Тогда пиши. Я помогу. Если смогу.

— Сможешь. Ты половина этой истории.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как уже делали сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— У нас будет ребёнок, — сказала она. — Я знаю. Может быть, ещё нет. Но скоро. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда Марта сказала, что ты жив. Я знала. Не умом, чем-то другим.

— Если ты чувствуешь, значит, так и будет.

— Ты веришь мне?

— Я верю тебе. Больше, чем кому-либо.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: благодарность, надежда, любовь. Вся та жизнь, которая ждала их впереди. В этом доме. У этого озера. В этом мире.

_____

День прошёл в работе и тишине.

Герман доделал крыльцо. Эля вымыла все окна, теперь дом смотрел на озеро прозрачными глазами. Они вместе разобрали завал в сарае, нашли старые инструменты, рыболовные снасти и даже довоенный патефон с одной уцелевшей пластинкой. Поставили её, патефон зашипел, затрещал, и из динамика полилась старая, почти забытая мелодия. Вальс.

— Ты умеешь танцевать? — спросила Эля.

— Нет. Меня не учили.

— Хочешь научу?

— Это трудно?

— Нет. Просто двигайся за мной.

Она взяла его за руки, положила одну себе на талию, другую на плечо. Он двигался неуклюже, как медведь, боясь наступить ей на ноги. Она вела его, медленно, терпеливо, как учила всему.

— Раз-два-три. Раз-два-три. Вот так. Хорошо.

— Я плохо танцую.