— Да. Странно. Но да.

— Это называется «париться». Обычные люди делают это каждую неделю.

— Я не обычный.

— Знаю. Но теперь ты можешь попробовать всё, чего был лишён. Баня. Пироги с капустой. Прогулки под дождём. Кино. Ты когда-нибудь был в кино?

— Нет.

— Вот видишь. У нас много дел.

Она отложила веник и начала массировать его плечи, осторожно, обходя самые болезненные шрамы. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, как вода из перевёрнутой чаши.

— Ты умеешь делать массаж? — спросил он.

— Немного. Меня учила Марта. Говорила: «Пригодится».

— Пригодилось.

— Теперь твоя очередь.

Он перевернулся. Сел. Посмотрел на неё, обнажённую, распаренную, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Она была худой, слишком худой для женщины, которая прошла через ад, но для него она была самой красивой.

— Я не умею делать массаж.

— Просто гладь. Как ты умеешь.

Он положил ладони на её плечи и начал гладить, медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла. Его пальцы двигались по её коже, оставляя влажные следы. Он гладил её синяки, старые, жёлтые, почти зажившие. Он гладил её шрамы, те, что оставил Александр, и те, что остались после уколов. Он гладил её живую, тёплую, настоящую.

— Я люблю тебя, — сказал он. Уже не в первый раз, но каждый раз это звучало как откровение.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, я делаю ради тебя. Вся эта война. Вся эта месть. Если бы не ты, я бы просто умер в яме. Или убивал бы до сих пор. А теперь у меня есть цель. Есть будущее. Есть ты.

— У нас есть будущее, — поправила она. — Не только у тебя. У нас. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

_____

Вечером, когда все собрались за ужином, Марта посмотрела на них, раскрасневшихся, со спутанными волосами, с едва заметными улыбками, и ничего не сказала. Только чуть покачала головой и пододвинула тарелку с пирогами поближе.

— Ешьте, — сказала она. — Силы вам понадобятся.

— Для чего? — спросила Эля.

— Для того, что будет дальше. Александр не сидит сложа руки. Он знает, что вы сбежали. Он знает, что цербер жив. И он готовит ответный удар. Я слышала об этом перед тем, как уйти из особняка. Он нанял людей. Не просто охрану, профессионалов. Таких же, как... — она запнулась, подбирая слова. — Как те, кто тренировал церберов.

Герман отложил вилку.

— Сколько у нас времени?

— Неделя. Может, две. Он не знает, где вы, но ищет. И когда найдёт, пощады не будет.

— Мы не будем ждать, пока он найдёт, — сказал Кирьян. — Мы ударим первыми.

— Для этого нужен план, — вставил Мика. — И данные. Мне нужно больше данных.

— Данные будут, — кивнула Марта. — Я скопировала всё, что смогла, из сейфа старого хозяина. Там не только про церберов. Там про всю сеть Романовых: счета, связи, точки входа. Если правильно использовать, можно обрушить всю его империю за одну ночь.

— Я смогу, — сказал Мика. И в его голосе не было обычного бахвальства. Только уверенность. — Я смогу. Дайте мне два дня.

— Два дня у тебя есть, — кивнул Кирьян.

_____

Ночью они снова не спали.

Не потому что не могли, потому что не хотели. Слишком много времени было потеряно. Слишком много ночей они провели порознь, она в особняке, он в яме. Теперь каждая ночь была драгоценной. Каждая минута.

Они лежали в кровати, на этот раз по-человечески, под одеялом, и разговаривали. Не о войне. Не о мести. О простых вещах.

— Какое твоё любимое время года? — спросила она.

— Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

— Подумай сейчас.

Он помолчал.

— Осень. Когда шёл дождь, и мы были в убежище. И ты спала, а я сидел у камина и смотрел на тебя. Это было хорошо.

— Осень, это хорошо. Но у тебя будет ещё зима. И весна. И лето. И мы встретим их вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней. Прижал к себе. Она положила голову ему на грудь и слушала сердце. Живое. Ровное.

— Завтра я начну работать с Микой, — сказал он. — Нужно разработать план атаки.

— А сегодня?

— Сегодня я твой. Весь.

— Весь, это сколько?

— До рассвета. Как минимум.

— Тогда не будем терять время.

Она потянулась к нему, и началось всё заново. Медленнее, чем днём. Тише. Нежнее. Он не торопился. Он изучал её, заново, как будто в первый раз. Каждую родинку. Каждый изгиб. Каждый шрам. Она отвечала тем же.

И это был не просто секс. Это было исцеление. Двух людей, которых сломали по отдельности, но которые собрались заново, вместе.

Где-то глубокой ночью, когда они наконец затихли, мокрые, уставшие, счастливые, Эля спросила:

— Как ты думаешь, это навсегда?

— Что именно?

— Мы. Эта близость. Этот голод. Он пройдёт? Или останется?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю. Я никогда не был с одним человеком так долго. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Даже когда голод пройдёт. Даже когда мы станем старше. Даже когда война закончится. Ты мой выбор. Единственный.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Ты научила.

— Я многому тебя научу.

— Я знаю. Я готов.

Она закрыла глаза. Его рука лежала на её спине, тяжёлая, тёплая, защищающая. За окном шумел ветер. Где-то в доме скрипнула половица, Марта, наверное, проверяла двери. А потом наступила тишина.

_____

Они проснулись среди ночи, оба одновременно, как будто кто-то толкнул их изнутри. За окном было темно, только луна висела над садом, круглая, яркая, как старая монета. В доме было тихо. Все спали.

— Есть хочешь? — шёпотом спросила Эля.

— Да.

— Пойдём на кухню. Я видела там пироги.

Они прокрались на кухню босиком, стараясь не скрипеть половицами. Эля зажгла свечу, открыла буфет, достала тарелку с остатками пирогов. Они ели руками, стоя у стола, как подростки, которые забрались в чужой дом.

— Вкусно, — сказал Герман.

— Марта печёт. Она говорила, что в деревне научилась. Ещё до Романовых.

— Она хороший человек.

— Самый лучший.

Она доела пирог, облизала пальцы. Он смотрел на неё, на то, как двигаются её губы, как она жмурится от удовольствия, как крошка прилипла к уголку рта. Он протянул руку и стёр крошку большим пальцем.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто смотрю.

— Опять?

— Да.

— Ты когда-нибудь устанешь смотреть?

— Никогда.

Она улыбнулась и потянулась к нему. Поцелуй начался с крошки на губах, а закончился тем, что она сидела на кухонном столе, обхватив его ногами, а он стоял между её бёдер и двигался медленно, бесконечно медленно, глядя в глаза. Свеча догорела и погасла сама собой, и они остались в темноте, только лунный свет из окна рисовал на их телах серебряные полосы.

— Я люблю тебя, — прошептала она, когда всё закончилось.

— Я знаю. Ты говорила.

— И буду говорить. Каждый день. Чтобы ты привык.

— Я никогда не привыкну.

— Это и хорошо.

Они вернулись в комнату, когда небо за окном уже начало сереть. Легли в кровать, она свернулась клубком у него под боком, он обнял её одной рукой. И впервые за всё время Эля подумала: может быть, этот голод никогда не пройдёт. Может быть, так и должно быть. Может быть, настоящая любовь, это когда не можешь насытиться. Никогда.

_____

Утром их разбудила Марта. Она постучала в дверь, три коротких удара, как Кирьян, и, не дожидаясь ответа, сказала:

— Завтрак на столе. И у меня есть ещё кое-что. Приходите оба.

Они оделись, умылись и вышли на кухню. За столом уже сидели Кирьян и Мика. Вид у обоих был уставший, но довольный. Мика, кажется, даже не ложился, его глаза были красными от недосыпа, но он выглядел как кот, которому кинули рыбку.

— Я сделал это, — объявил он, едва они вошли. — Я взломал основной сервер Романовых.

— Что? — Эля замерла. — Когда?

— Сегодня ночью. Пока вы... ну, вы знаете. Я сидел на чердаке и ломался через три прокси-сервера. У них новая защита, но я нашёл дыру, — он постучал по ноутбуку. — У меня теперь есть всё. Все счета. Все контакты. Все объекты недвижимости. Все логи за последние пять лет. Если мы хотим ударить, я знаю, куда бить.