— Нравится? — спросила она.

— Да. Но я... я не хочу кончить слишком быстро.

— Не кончишь. Мы никуда не спешим.

Она толкнула его на спину, мягко, но настойчиво. Он подчинился. Она стянула с него штаны, освободила член, он лежал на животе, толстый, с набухшими венами, головка влажно блестела в свете лампы. Она наклонилась и провела языком от основания до самой верхушки, медленно, как будто пробовала на вкус. Он вцепился пальцами в простыню. Она взяла головку в рот, сначала только её, обвела языком, пососала. Он застонал громче. Она взяла глубже, насколько смогла, и начала двигаться: вниз-вверх, вниз-вверх, рукой помогая там, где не доставал рот. Он был солёным, горячим, и от его стонов у неё самой намокало между ног.

Она оторвалась на секунду, перевести дыхание. Посмотрела на него снизу вверх. Его глаза были чёрными от желания, но он всё ещё контролировал себя. Всё ещё спрашивал разрешения, взглядом.

— Теперь ты, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты попробовал меня.

Он не понял.

— Что?

— Языком. Там.

Она легла на спину и потянула его за собой. Он навис над ней, упираясь локтями в матрас. Она развела ноги, медленно, давая ему время отступить. Он не отступил. Он смотрел на неё, туда, где раскрытые складки блестели в тусклом свете. Он никогда не делал этого раньше. Никогда. Но хотел. До дрожи.

— Я не знаю как, — признался он.

— Просто попробуй. Слушай моё тело. Оно тебе подскажет.

Он наклонился. Вдохнул её запах, терпкий, женский, сводящий с ума. Коснулся языком, сначала робко, почти невесомо. Она вздрогнула, но не от страха.

— Хорошо. Продолжай.

Он провёл языком ещё раз, шире, смелее. Она застонала и подалась бёдрами навстречу. Он нашёл её клитор, маленький, твёрдый, спрятанный в складках, и начал вылизывать его, сначала медленно, потом всё быстрее, вслушиваясь в её дыхание, в её всхлипы, в то, как она вцеплялась пальцами в его волосы и притягивала ближе.

— Вот так... да... не останавливайся...

Он не останавливался. Он лизал её, посасывал, проникал языком внутрь, и она текла на его губы, и он глотал её, не брезгуя, потому что это была она, и всё, что исходило от неё, было желанным. Она кончила с громким вскриком, первый оргазм за три месяца, первый за всю жизнь, который был не украден, а подарен. Её бёдра сжались вокруг его головы, потом разжались. Она лежала, раскинувшись, и часто дышала.

— Господи, — выдохнула она. — Где ты этому научился?

— Я не учился. Я слушал тебя.

— У тебя талант.

Она притянула его к себе и поцеловала, глубоко, с языком, чувствуя на его губах собственный вкус. Это было странно. И возбуждающе. Она обвила его ногами, прижалась лобком к его члену, всё ещё твёрдому, всё ещё горячему.

— Я хочу тебя внутри, — прошептала она. — Сейчас. Медленно.

Он вошёл. Медленно, бесконечно осторожно, глядя в глаза. Она была узкой и влажной, и её мышцы сжались вокруг него, принимая. Он замер, давая ей привыкнуть. Она кивнула:

— Дальше.

Он начал двигаться, сначала медленно, почти мучительно, потом чуть быстрее, поймав ритм, который подсказывало её тело. Она стонала в голос, не сдерживаясь, потому что здесь не было никого, кто мог бы наказать за громкий звук. Здесь был только он. И она. И это было правильно.

— Глубже... да... вот так...

Он держал её за бёдра, не грубо, но крепко, и каждый толчок отдавался в ней волной. Она чувствовала, как он растягивает её, заполняет целиком, и от этого чувства, не боли, а наполненности, у неё снова наворачивались слёзы. Она плакала и стонала одновременно, и он, увидев слёзы, замедлился:

— Больно?

— Нет... нет... это хорошо... это так хорошо... не останавливайся...

Он не остановился. Он наращивал темп, но не так, как делал бы это в бою: резко, безжалостно. Он делал это так, как делал всё для неё, с оглядкой, с вопросом в глазах, с готовностью замереть в любой момент. И от этого она отзывалась ещё сильнее, потому что знала: он не возьмёт больше, чем она готова дать.

Она кончила второй раз, уже на его члене, с громким, протяжным стоном, который перешёл в почти беззвучный шёпот. Её тело содрогалось, мышцы пульсировали вокруг него, и этого хватило, чтобы он сорвался следом. Он попытался выйти, она обхватила его ногами и не пустила.

— В меня. Я хочу.

Он кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как горячая пульсация разливается внутри. Это было первобытно. Это было честно. Это было их.

Они лежали, сплетённые, мокрые, дрожащие. Его член ещё был внутри неё, мягкий, тёплый. Она не хотела его отпускать. Он не хотел уходить. Так они и лежали, восстанавливая дыхание, слушая, как дождь стихает за окном, как потрескивают дрова в печи.

— Знаешь, что он делал? — спросила она в темноту. — Он заставлял меня благодарить. После всего. «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня, такую никчёмную». И я говорила. Потому что если бы не сказала, бил. Или запирал в подвале. Или приводил охрану. Я говорила это столько раз, что начала верить.

Герман сжал её ладонь.

— Ты не никчёмная.

— Теперь знаю. А сегодня... когда ты вошёл в меня... я поняла: я ничего тебе не должна. Ты не требовал. Ты спрашивал. Ты ждал. Ты боялся сделать больно. Я не знала, что так бывает. Я думала, близость, это всегда боль. А она вот такая. Тёплая. Моя.

— Твоя, — повторил он. — И моя. Если позволишь.

— Уже позволила.

Она повернулась к нему лицом. Прижалась всем телом.

— Я боюсь, что он сломал меня. Что я никогда не буду нормальной.

— Я тоже не нормальный. Но вместе, может быть... Может быть, мы сможем.

Она улыбнулась в темноте.

— Ты только что трахнул меня так, что я кончила дважды. По-моему, мы уже смогли.

Он издал звук, что-то среднее между смешком и выдохом.

— Это было не «трахнул». Это было другое.

— А как бы ты назвал?

— Я не знаю. Я не знаю слов для этого.

— Тогда придумаем. Вместе.

Она закрыла глаза. Его сердце билось ровно. Его рука лежала на её спине. Его семя ещё было внутри неё, тёплое, живое. И впервые за три месяца она чувствовала себя не грязной. Не использованной. А любимой. Желанной. Своей.

— Герман, — прошептала она.

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи это.

Он помолчал. Потом сказал, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями, которые он вытаскивал из груди:

— Я люблю тебя.

И это было самое честное, самое трудное, самое прекрасное, что он когда-либо говорил.

Они лежали в тишине минут десять, может, пятнадцать. Эля уже начала проваливаться в дрёму, когда почувствовала, как его пальцы снова задвигались, на этот раз не робко, а увереннее. Он провёл ладонью по её животу, спустился ниже, к лобку. Она открыла глаза.

— Ты ещё хочешь? — спросила она с лёгким удивлением.

— Да.

— Уже? Так быстро?

— Я восстанавливаюсь быстрее обычного человека. Нас учили этому. Боевая готовность. Ты должен быть способен драться сразу после... — он запнулся. — После всего.

— После секса?

— Да.

Она усмехнулась.

— Церберов учат трахаться и сразу в бой?

— Нас учат выживать. Секс, это уязвимость. Если ты расслаблен, ты мёртв. Поэтому нас учили восстанавливаться быстро.

— Мрачно. Но сейчас это очень кстати.

Она потянулась к нему, но он мягко перехватил её руку.

— Теперь я, — сказал он. — Ты вела в первый раз. Теперь я хочу сам.

Она замерла. Это было новое. Раньше он всегда ждал её указаний. Всегда спрашивал разрешения. А теперь предлагал сам. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается, не страх, а предвкушение.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Он перевернул её на живот, мягко, но уверенно. Она почувствовала его ладони на своих ягодицах, он мял их, разводил, гладил большими пальцами внутреннюю сторону бёдер. Она уткнулась лицом в подушку и застонала. Он наклонился и поцеловал её в поясницу, туда, где кончался позвоночник и начиналась округлость зада. Потом провёл языком ниже, между ягодиц. Она вздрогнула.