Она была здесь. Живая. Рядом.

Он вспомнил слова Кирьяна:«Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Но собрать».

И он подумал: может быть, он уже начал собирать себя. Медленно. Кусочек за кусочком. Не для себя, для неё. Чтобы она могла положить голову ему на плечо и не бояться. Чтобы она могла уснуть рядом и не вздрагивать. Чтобы она могла сказать «я люблю тебя» и знать, что он услышит. И ответит.

Он ещё не умел отвечать. Но он учился.

Рассвет за окном был серым и тихим. Лес просыпался медленно, сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Герман смотрел, как свет ложится на лицо Эли, мягкий, золотистый, тёплый.

И впервые за долгое время он подумал: «Я хочу жить».

Не выживать. Не драться. Не убивать. А жить. С ней. С ними. В этом доме. В этом лесу. В этом мире.

Это было новое чувство. Непривычное. Почти болезненное. Но он принял его.

Потому что теперь у него было ради чего жить.

И ради кого.

_____

Она открыла глаза. Не сразу, сначала ресницы дрогнули, потом взгляд сфокусировался, и она увидела его: он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё.

— Ты опять не спал, — сказала она хриплым со сна голосом.

— Я спал. Немного.

— Врёшь.

— Я дремлю. Этого достаточно.

— Недостаточно, — она приподнялась на локте. — Ложись. Здесь. Рядом.

— Я...

— Герман. Ложись.

Он помедлил. Потом поднялся с пола и лёг на кровать, осторожно, как человек, который всё ещё не верит, что имеет на это право. Она тут же придвинулась к нему, положила голову на его плечо, накрыла его грудь ладонью, там, где сердце.

— Тёплое, — сказала она. — Твоё сердце. Оно тёплое.

— Оно работает.

— Я знаю. Я слышу.

Она закрыла глаза. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Её волосы пахли дымом от печи. Её дыхание было ровным и спокойным. Её пальцы на его груди чуть шевелились, то ли во сне, то ли в полудрёме.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не открывая глаз.

— О чём?

— О том, что завтра, или послезавтра, или через неделю, нам придётся уйти отсюда. И снова бежать. И снова прятаться. И, может быть, драться. Но сейчас, в эту минуту, мы никуда не бежим. Мы просто лежим. В старом доме. В лесу. В тишине. И это счастье. Маленькое. Хрупкое. Но счастье.

— Я не знаю, что такое счастье, — сказал он.

— Это вот это. Ты. Я. Тишина. Рассвет за окном. Отсутствие страха.

— Я всё ещё боюсь.

— Чего?

— Что потеряю тебя. Что ломка вернётся. Что Александр найдёт нас. Что я снова стану тем, кем был.

— Не станешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты не хочешь. Зверь не хочет быть человеком. А ты хочешь. Это всё, что нужно. Желание.

Он помолчал. Её слова доходили до него медленно, не через разум, через что-то другое. Через то, что было глубже логики.

— Я хочу, — сказал он.

— Я знаю.

И она уснула снова, на его плече, под стук его сердца, под шум ветра за окном. А он лежал и смотрел, как рассвет разгорается над лесом. И думал: может быть, счастье, это не награда за страдания. Может быть, счастье, это просто несколько минут тишины. Несколько минут, когда никто не умирает. Никто не убегает. Никто не боится. Просто тишина. Просто она рядом. Просто он жив.

Глава 13. Страх близости

Это случилось на третью ночь в убежище.

Дождь вернулся, мелкий, осенний, он шуршал по крыше и стекал по стёклам, размывая лес в сплошную серую массу. В доме было тепло: Кирьян натопил печь так, что старые брёвна стен прогрелись насквозь. Мика сидел на чердаке со своей антенной. Кирьян спал в главной комнате на диване. Эля и Герман остались в спальне вдвоём.

Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела на него. Он сидел на полу у стены, как всегда, на своём обычном месте. Керосиновая лампа на подоконнике рисовала на его лице тени, делая шрамы глубже.

— Герман, — позвала она тихо.

Он повернул голову.

— Иди сюда.

Он поднялся и подошёл к кровати. Она похлопала ладонью по одеялу. Он сел. Она взяла его за руку и положила себе на колено.

— Я хочу тебя.

Он замер. Его пальцы на её колене напряглись.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу вспомнить, что моё тело может чувствовать не только боль. Я хочу, чтобы ты помог мне. Медленно. Осторожно. Но помог.

Он смотрел на неё долго. Она выдержала его взгляд.

— Я не умею медленно, — сказал он. — Меня не учили.

— Я покажу.

Она потянулась к нему сама, впервые за всё время. Положила ладонь на его грудь. Сердце колотилось быстро, неровно, совсем не как у хладнокровного убийцы.

— Ты боишься, — сказала она.

— Да.

— Я тоже.

Он поднял руку и коснулся её лица. Она не отдёрнулась. Прикрыла глаза и подалась навстречу.

И тогда он потянулся к ней в ответ, и она вздрогнула. Всем телом. Сжалась. Рефлекс. Её тело помнило: прикосновение, это боль.

Герман замер. Его рука повисла в воздухе.

— Я лучше уйду.

— Нет! — она схватила его за запястье. — Останься. Просто медленно. Просто будь со мной.

Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

— Здесь можно.

Повела выше, к виску, к волосам.

— Здесь тоже можно.

Ниже, к плечу, к ключице, к шее. К тому самому месту, где вчера сомкнулись его пальцы. Туда, где теперь был багровый синяк поверх старых, жёлтых.

— Здесь. Раньше было больно. А теперь хорошо. Ты переписал это. Забрал у него. Теперь это не про боль. Это про тебя. Про нас.

Он смотрел на неё с благоговением.

— Я не заслуживаю.

— Заслуживаешь.

Она поцеловала его шрам на скуле.

— Здесь.

Второй, через всю щёку.

— И здесь.

Его перекошенный рот, осторожно, едва касаясь.

— И здесь.

— Теперь ты, — сказала она. — Прикоснись ко мне. Где хочешь. Медленно. Я скажу, если будет страшно.

Он коснулся её плеча. Она не вздрогнула. Провёл ладонью ниже, к локтю, к запястью. Она не отдёрнулась. Коснулся талии, сквозь тонкую ткань свитера. Она не сжалась. Коснулся бедра, и тут она чуть дёрнулась.

— Здесь рано? — спросил он.

— Немного. Давай иначе.

Она взяла его ладонь и положила себе на живот, поверх свитера. Тепло. Мягко.

— Здесь можно. И выше.

Она повела его руку к груди. Он замер. Она накрыла его пальцы своими и чуть сжала, показывая, вот так, так можно, так приятно. Его дыхание сбилось.

— Дыши. Я не сломаюсь.

Он выдохнул. Его ладони, грубые, в шрамах, скользили по её телу так, будто она была святыней. Он изучал её. Запоминал. Каждую линию. Каждый шрам от Александра он гладил особенно осторожно.

Она расстегнула его водолазку. Стянула ткань с плеч. Шрамы. Ожоги. Следы от ножей. Она провела по ним пальцами.

— Ты красивый.

— Я урод.

— Ты красивый. Потому что ты это ты. И я люблю тебя. Всего. Каждую часть.

Она сняла свитер через голову. Осталась в тонкой майке. Он смотрел и не мог дышать. Она взяла его ладони и положила себе на грудь, уже без ткани, прямо на голую кожу. Его пальцы дрожали. Она прижала их плотнее.

— Вот так. Хорошо. Мне нравится.

Он мял её осторожно, почти благоговейно, и от этой осторожности у неё кружилась голова. Она сама стянула майку через голову и отбросила в сторону. Теперь между ними не было ничего, только воздух, только тепло от печи, только его расширенные зрачки.

— Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд.

Он смотрел. На её грудь, небольшую, с голубыми прожилками вен. На синяки на рёбрах, старые, жёлтые. На живот, плоский. На бёдра, узкие. Она была худой, почти прозрачной, но для него самой красивой женщиной в мире.

Она потянулась к его ремню. Расстегнула. Он не мешал. Она запустила руку в его штаны и нашла его член. Твёрдый. Горячий. Большой. Она обхватила его пальцами и медленно провела вверх-вниз, один раз, другой. Он застонал сквозь зубы.