Он не знал, что с этим делать. Но это было приемлемо.

_____

А в это время в особняке Романовых, в двадцати километрах от этой цокольной квартиры, шла другая подготовка.

Александр Романов стоял в своём кабинете и смотрел на монитор системы безопасности. Перед ним была та же схема, что и у Мики, поэтажный план, камеры, датчики. Только на его мониторе горели красным четыре дополнительных точки. Новые датчики движения, установленные три дня назад. Те самые, о которых Марта не знала. Те самые, которые не были подключены к общей сети «Ориона», а шли по отдельному, изолированному контуру.

Рядом стоял начальник службы безопасности, высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало.

— Ты уверен, что он придёт? — спросил Александр, не оборачиваясь.

— Нет. Но мы готовы.

— Он не просто цербер. Он лучший из церберов. Мой отец платил за него бешеные деньги, пока он не вышел из-под контроля. Если он выжил в яме, он опаснее, чем любой, с кем ты имел дело.

— Я знаю, кто он. Я служил с его инструктором.

Александр повернулся. Впервые за весь разговор он посмотрел начальнику охраны в глаза.

— И что сказал инструктор?

— Он сказал: «Если цербер идёт за тобой, ты уже труп. Вопрос только в том, когда он тебя найдёт».

Александр побледнел. Ровно на секунду. Потом взял себя в руки.

— Значит, мы найдём его первыми.

Он отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь. Где-то наверху, в восточном крыле, сидела его жена и смотрела в темноту. Он знал, что она ждёт. Он знал, что она надеется. И именно поэтому он был спокоен. Потому что надежда, это приманка. А приманка должна лежать там, куда придёт зверь.

— Удвойте посты у восточного крыла, — сказал он. — И держите связь каждые пятнадцать минут. Если он сунется, я хочу знать об этом раньше, чем он перелезет через ограду.

— Будет сделано.

Начальник охраны вышел. Александр остался один.

Он достал из стола фотографию, ту самую, которую перехватил месяц назад. Снимок с камеры наблюдения. Размытая фигура в чёрном. Без лица. Но он знал, кто это. Знал с того самого момента, как ему доложили, что цербер пропал из ямы.

— Давай, — прошептал он в темноту. — Приходи. Я тебя жду.

_____

Они взяли перерыв. Не потому, что устали, до операции оставались сутки, и каждая минута была на счету. Но Мике нужно было перезагрузиться. Стимуляторы выжигали нейроны, кофеин вымывал последний калий, и если он не поест прямо сейчас, то просто рухнет лицом в клавиатуру.

Кирьян ушёл на кухню, варить очередную порцию кофе и разогревать консервированную фасоль. Это была его роль в их тандеме: обеспечивать жизнедеятельность. Он не умел взламывать серверы и не обладал боевыми рефлексами цербера. Он был тем, кто держит тыл. Кто следит, чтобы все были сыты, напоены и не поубивали друг друга. Кто помнит, сколько патронов осталось в магазинах и сколько литров бензина в баке машины. Незаметная, неблагодарная, смертельно важная работа.

Мика остался в комнате вдвоём с Германом. Это случалось редко, обычно Кирьян был буфером между ними, переводчиком с языка звериного на язык человеческий. Но сейчас Кирьян был на кухне, и в комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между двумя людьми, не знающими, о чём говорить.

Мика первым нарушил молчание.

— Слушай, можно вопрос?

Герман повернул голову. Медленно. Без слов.

— Я понимаю, почему ты идёшь за ней. Ну, в смысле, любовь, всё такое. Я читал про это. Но... — он замялся, покрутил провод от наушников на пальце. — Ты вообще спишь? Хоть иногда? Потому что я за тобой наблюдаю третьи сутки, и ты ни разу не закрыл глаза. Это вообще возможно? У тебя какой-то вшитый биохакинг или ты просто так можешь?

Герман посмотрел на него долгим взглядом. Мика уже привык к этому взгляду, он был не злым, не угрожающим, а каким-то оценивающим. Как будто Герман каждый раз заново решал, представляет ли собеседник угрозу.

— Я сплю, — сказал он наконец.

— Когда?!

— Когда тело отключается. Обычно на два-три часа. Раз в двое суток. Иногда реже.

— Это ненормально.

— Я знаю.

Мика хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Потому что до него вдруг дошло: этот человек не просто не спит. Он существует в режиме, который обычного человека убил бы за неделю. И он существует в этом режиме не первый год. Может быть, всю жизнь.

— Меня учили не спать, — сказал Герман, словно отвечая на незаданный вопрос. — Боевая готовность. Ты дремлешь вполглаза. Просыпаешься от любого шороха. Если спишь глубоко, ты мёртв.

— А сейчас? Здесь? Кто на тебя нападёт?

— Привычка, — Герман отвёл взгляд. — Я не умею по-другому.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно тихо, без обычной своей болтливости:

— Я тоже не умею. Спать. У меня бессонница с детства. Врачи говорили, нервное. Перевозбуждение. Мозг не отключается. Я лежу ночью, а в голове как будто радио, которое не выключить. Оно крутит одно и то же. Иногда код. Иногда схемы. Иногда какой-то бред, который я не могу остановить. Поэтому я и начал взламывать. Это единственное, что помогает: когда я в системе, всё остальное замолкает.

Он стянул очки и протёр глаза, теперь уже не для того, чтобы поправить стёкла, а чтобы скрыть, что они покраснели.

— Я не говорю об этом Кирьяну. Он и так за меня волнуется. У него гиперопека, ты заметил? Он мне как... ну, не как брат, у меня был брат, он бил меня. А Кирьян другое. Он как амортизатор между мной и миром. Чтобы меня не трясло.

Герман кивнул. Он понимал. Не умом, чем-то другим, тем, что было глубже слов.

— Ты держишься, — сказал он. — Это важно.

Мика уставился на него. Потом вдруг улыбнулся, той самой широкой, мальчишеской улыбкой, от которой у Кирьяна обычно начиналась мигрень.

— Слушай, ты мне комплимент сделал? Ты! Цербер! Комплимент! Кирьян! — заорал он в сторону кухни. — Мне цербер комплимент сделал!

— Я слышал! — донеслось с кухни. — Не ори, идиот!

Но в голосе Кирьяна тоже была улыбка.

После перерыва они вернулись к схеме. Кофе был выпит, фасоль съедена, стимуляторы отсчитывали последние часы действия. Мика снова сидел за мониторами, но теперь рядом с ним стоял стул, на него сел Герман. Не у стены. Рядом. Это была маленькая перемена, которую никто не комментировал, но все заметили.

— Теперь детали, — Мика постучал по клавишам, и на экране развернулась новая схема: внутренние помещения восточного крыла. — Я восстановил поэтажный план. Не из официальных источников, их база данных закрыта, и я не хочу светиться, ломая её в открытую. Я собрал это по кускам: старые планы застройки, фотографии из журналов, пару лет назад особняк снимали для какой-то архитектурной статьи, представляешь? Плюс перехваченные данные с камер. У них камеры Motorola, старая серия, с известной уязвимостью в прошивке. Я через неё залез и снял скриншоты.

— Ты можешь видеть то, что видят они? — спросил Кирьян.

— Могу. Но не в реальном времени, это было бы слишком рискованно. Я снимаю пакеты раз в сутки, когда идёт тестовая диагностика. Достаточно, чтобы понимать, где слепые зоны. Вот, смотрите.

Он приблизил участок схемы.

— Восточное крыло, второй этаж. Спальня вот здесь. Дверь в коридор, окно в сад. В спальне камер нет, Александр не дурак, чтобы снимать собственную жену. Но в коридоре две. Одна в начале, одна в конце. Между ними двенадцать метров. Восемь дверей. Третья слева, спальня.

— Слепые зоны? — спросил Герман.

— У каждой камеры мёртвая зона под объективом, примерно метр. Если идти вдоль стены и пригибаться, можно пройти. Но это рискованно. Лучше через окно и сразу в спальню. Без коридора.

— А лестница?

— Чёрная лестница в торце крыла. Ведёт на первый этаж, к кухне. Там камера одна, но она смотрит на вход со стороны основного холла. Если спускаться по лестнице, в кадр не попадёшь. Я проверял.

Мика развернул ещё одну схему, внешний периметр.

— Ограда. Каменная, три метра. Поверху сигнальные растяжки. Тонкая проволока под напряжением. Если порвать, сигнал уходит на пульт охраны мгновенно. Но я нашёл способ: западный угол, где ограда примыкает к старой липе. Ветки нависают над стеной. Проволока там не натянута, её сорвало ветром месяц назад, и до сих пор не починили. Я видел это на спутниковых снимках. Можно перелезть через дерево и спрыгнуть в сад.