Кирьян стоял у него за плечом, молча, неподвижно, как статуя. Только иногда протягивал кружку с кофе. Мика брал, отхлёбывал, не глядя, и ставил обратно. Кофе был чёрным, горьким и уже третьим за эту ночь.

Герман сидел на стуле у стены. Он не двигался. Не задавал вопросов. Просто смотрел на экран и запоминал каждую линию. Не анализировал. Не оценивал. Запоминал. Так, как его учили: карта местности должна отпечататься в голове до последней детали, чтобы даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами, ты знал, где стена, где дверь, где враг. Он смотрел на схему, и его палец медленно двигался вдоль восточного крыла, от ограды сада к окну второго этажа. Туда и обратно. Туда и обратно.

— Вот, — сказал Мика, и его голос сорвался с шёпота на нормальную громкость. — Готово.

Он развернул монитор так, чтобы было видно всем.

— Смотрите. Это восточное крыло. Вот здесь спальня. Второй этаж, третье окно от угла. Охрана сменяется в три ночи. Не в три ровно, в три ноль-две. Я сверил логи за последние две недели: у них всегда двухминутная задержка. Ночная смена приходит без двух минут, дневная уходит в ноль-ноль. Это даёт нам пятнадцатиминутное окно.

— Почему пятнадцать? — спросил Кирьян.

— Потому что в это время у них пересменка, и одна камера глючит.

— Глючит?

— Да. Внешняя камера номер четыре, восточный периметр. У неё плавающий контакт, я заметил это ещё неделю назад, когда мониторил их сеть. Она не отключается совсем, но раз в сутки, именно в три ночи, начинает сбоить: картинка рябит, теряет фокус, на пару минут уходит в серый шум. Охрана знает об этом и не чинит, то ли руки не доходят, то ли экономят на оборудовании. В любом случае, это наше окно.

— А вторая?

— Вторая камера, внутренняя, коридор восточного крыла. Она смотрит в другую сторону. Угол обзора девяносто градусов. Если зайти через окно и сразу прижаться к правой стене, в объектив не попадёшь. Проверено по геометрии.

Мика нажал пару клавиш, схема повернулась, приблизила восточное крыло.

— Окно выходит в сад. Западная часть сада, старая яблоня. От ограды до ствола четыре метра. От ствола до окна ещё полтора. По решётке можно забраться за десять секунд. Решётка декоративная, кованая, с выступами для вьющихся растений. Она выдержит даже его, — Мика мотнул головой в сторону Германа.

Герман кивнул. Ни слова.

— Сигнализация? — спросил Кирьян.

— А вот тут интересно, — Мика сдвинул очки на лоб и потёр переносицу. Глаза у него были красными, но взгляд цепким, как у охотничьей собаки, взявшей след. — Трёхуровневая. Первый уровень, периметр: датчики движения, разбития стекла, магнитные контакты на окнах и дверях. Второй, внутренний: инфракрасные барьеры в коридорах, датчики объёма в ключевых помещениях. Третий, ядро: гермозона вокруг кабинета Александра и винного погреба, где у них серверная. Туда нам не надо, это в другом крыле.

— Датчики движения отключишь?

— Не просто отключу. Я напишу патч. Он зациклит последний чистый кадр на всех камерах внешнего периметра. Охрана будет смотреть на экраны и видеть пустой сад, пустой коридор, пустую спальню. Пятнадцать минут. Может, чуть больше, если повезёт.

Он развернулся к Герману.

— Но учти: ровно через пятнадцать минут система перезагрузится. Это автоматический протокол безопасности, я не могу его обойти, он вшит в контроллер на аппаратном уровне. Если я попытаюсь его отключить, система просто уйдёт в аварийный режим и поднимет тревогу сразу. Так что у тебя пятнадцать минут. Секунда в секунду. Потом всё включится обратно и начнёт орать так, что сбежится вся охрана, включая тех, кто в увольнении.

Герман смотрел на схему. Его палец всё ещё упирался в точку «спальня».

— Александр, — сказал он. — Он будет там?

Мика вздохнул. Снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.

— По плану в городе. Деловая встреча в «Астории». Бронирование подтверждено на двадцать три ноль-ноль. Отдельный кабинет, ужин на четверых. Я пробил список гостей: двое партнёров из портового бизнеса, один чиновник из мэрии. Встреча, судя по повестке, которую я перехватил, на два-три часа. Раньше часу ночи он не освободится. Плюс дорога, минут сорок, если без пробок. Итого, в особняке он появится не раньше двух.

— Но может вернуться раньше, — закончил за него Кирьян.

— Может, — нехотя признал Мика. — Если сорвётся встреча. Если он передумает. Если ему позвонят. Я не могу предсказать всё. Я не пророк. Я только хакер.

Герман молчал. Потом сказал, тихо, хрипло, без интонации:

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. Понимает без слов. Мика нервно поправил очки.

Пауза затянулась. Мика снова уткнулся в монитор, но пальцы его не двигались, он просто смотрел на строки кода, которые нужно было дописать, и не мог сосредоточиться. Фраза Германа всё ещё висела в воздухе. «Я надеюсь, он вернётся раньше». Это было не бравадой. Это было обещанием. И Мика, который за свои двадцать восемь лет ни разу никого не убивал и даже не бил, если не считать того случая в школе, когда он разбил нос однокласснику и потом рыдал в туалете от страха и стыда, вдруг понял, что сидит в одной комнате с человеком, для которого убийство не чрезвычайная ситуация, а навык. Такой же, как для Мики написание кода. И от этого понимания ему стало не по себе.

Не потому, что Герман был страшным, к его шрамам и перекошенной челюсти Мика уже привык. А потому, что Герман был спокойным. Слишком спокойным. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда реальность догонит его решение.

Мика вспомнил, как Кирьян рассказывал ему о цербере. Ещё до того, как они вытащили его из ямы. «Он не человек в обычном смысле, говорил Кирьян тогда. Он оружие. Его с детства учили убивать. Он не знает, что такое жалость, что такое страх, что такое любовь. Вернее, не знал. Пока не встретил её». Мика тогда не поверил. Он читал про нейропластичность, про то, что мозг можно перепрограммировать, но не верил, что такое возможно в реальной жизни. Слишком романтично. Слишком похоже на сказку. А теперь он сидел в двух метрах от этого самого цербера и видел своими глазами: это не сказка. Это реальность. Страшная, кровавая, но реальность.

— Слушай, — сказал Мика, не поворачивая головы от монитора. — А что ты будешь делать, когда всё закончится?

Герман не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, всегда брал паузу, как будто каждое слово, прежде чем выйти наружу, проходило через какой-то внутренний фильтр.

— Не знаю.

— Совсем?

— Я никогда не планировал дальше следующего боя. Меня не учили планировать жизнь. Только смерть.

Мика повернулся на стуле. Сейчас он смотрел на Германа в упор, без обычного своего ёрничества.

— А если я тебе скажу, что жизнь, это тоже своего рода код? Ну, в смысле, у неё есть структура, есть паттерны, есть баги, которые можно пофиксить. Не всё, конечно. Но многое. Может, когда всё закончится, я тебя научу?

— Чему?

— Жить. Ну, не я один, Кирьян тоже. У него это лучше получается. Он вообще мастер по части «как не сдохнуть и не свихнуться». У него опыт.

Герман посмотрел на него. Долго. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть-чуть дёрнулся. Это не было улыбкой в полном смысле слова, но это было что-то очень близкое.

— Ты странный.

— Я знаю, — Мика просиял. — Мне все говорят.

С кухни донёсся голос Кирьяна:

— Потому что это правда! Ты странный, Мика! И прекрати грузить цербера своей философией!

— Я не гружу! Я предлагаю образовательную программу!

— Предлагай молча!

Герман смотрел на эту перепалку, и в его груди что-то медленно, осторожно оттаивало. Он не знал, как это назвать. В его лексиконе не было таких слов. Но это было похоже на покой? Нет. На принадлежность. Как будто он вдруг оказался не один. Не в боевой ячейке, где каждый расходный материал. Не в клетке, где ты зверь, а вокруг враги. А где-то ещё. Где-то, где у людей есть имена, и привычки, и глупые споры на кухне, и пледы, которыми укрывают спящих.