— Прости, девочка. Не получилось.

Эля прижалась лбом к её плечу. От Марты пахло кухней, сушёными травами, лавровым листом, хлебом. И немного старостью. Не дряхлостью, а именно старостью, той, что пахнет выветренными духами, нафталином и чем-то тёплым, чему нет названия. Эля вдруг подумала, что никогда не знала запаха своей матери. Мать умерла при родах, а тётка, заменившая ей семью, пахла спиртным и горькими духами. А запах Марты был первым в её жизни, который пахнул «домом».

— Марта... — прошептала она, не поднимая головы. — Не надо больше. Он убьёт тебя.

Марта положила руку ей на затылок. Ладонь была сухой и тёплой.

— Мне не привыкать. Ты не думай обо мне. Я своё прожила.

— Не говори так.

— А как мне говорить? — Марта чуть отстранилась, заглянула ей в лицо.

Она помолчала, поглаживая Элю по спутанным волосам.

— Он вернётся, девочка. Ты только терпи.

Эля подняла голову. Слёз не было, она разучилась плакать где-то на втором месяце. Но внутри, за грудной клеткой, росло что-то горячее и отчаянное.

— Я не знаю, жив ли он. Ты говоришь, жив. Но откуда ты знаешь? Откуда? Ты показывала мне ту записку, но это могло быть неправдой. Это могла быть ловушка. Это мог быть кто угодно.

Марта долго смотрела на неё. Молча. Потом сунула руку в карман фартука, того самого, застиранного, с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане, и достала сложенный вчетверо листок. Протянула Эле.

— Читай.

Та взяла. Развернула. Это была распечатка, не рукописная записка, а машинный текст на дешёвой серой бумаге. Несколько строк. Цифры, частота, время, координаты. И внизу позывной. «Цербер в пути».

Эля смотрела на эти буквы так, будто они могли исчезнуть, стоило ей моргнуть.

— Откуда?..

— Садись, — сказала Марта. — Чай стынет. Я расскажу.

Они сели у окна. За стеклом сгущались сумерки, осенние, ранние, сизые. Сад за окном был гол и чёрен, деревья стояли скелетами, и только вечнозелёные туи у восточной ограды напоминали, что смерть ещё не всё забрала.

Марта разлила чай. Движения у неё были точные, выверенные десятилетиями, ни капли мимо. Протянула чашку Эле. Та взяла, но пить не стала, просто грела ладони о горячий фарфор.

— Я пришла в этот дом в восемьдесят четвёртом, — начала Марта. — Мне было двадцать два. Деревенская девка, только-только из ПТУ, руки дрожат, коленки трясутся. Меня взяли посудомойкой. Восемь часов в горячей воде, мыльный камень до крови на пальцах, спина к вечеру отваливается. Но я держалась. А знаешь почему?

Эля покачала головой.

— Потому что деваться было некуда. И потому что я увидела, как тут живут. Красиво. Дорого. Не так, как у нас в деревне, там всё просто, грубо, по нужде. А здесь сервизы кузнецовского фарфора, столовое серебро с вензелями, хрусталь, который звенит, если провести мокрым пальцем по краю бокала. Я влюбилась в этот дом. Не в хозяев, в дом. В его стены. В его запахи. В его голос.

— Голос? — переспросила Эля.

— Дома говорят, — Марта отпила чай. — Если долго слушать. Этот скрипит половицами в западном крыле. Вздыхает каминными трубами. Щёлкает рассохшимися рамами. У него старые кости, но он ещё держится. Тридцать лет я его слушаю. И он меня слышит.

Она замолчала, глядя в окно. Сумерки сгустились до темноты. Где-то внизу, на первом этаже, зажглись окна гостиной, охрана готовилась к ночной смене.

— А Александр? — спросила Эля тихо.

— Александр родился через пять лет после того, как я сюда пришла, — Марта поставила чашку на блюдце. — Я помню его младенцем. Помню, как он делал первые шаги, вот в этом коридоре, за дверью. Помню, как у него резались зубы, и он орал так, что стёкла дрожали. Помню, как он впервые сел на лошадь, упал, разбил колено, но не заплакал. Ему было шесть. Уже тогда было видно, жестокий. Не просто мальчишеская злость. Другое. Он мучил животных.

Эля вздрогнула. Чашка в её руках дёрнулась.

— Каких?

— Кошек, — Марта говорила ровно, без эмоций, как о погоде. — У нас их много было в конюшне. Мышей ловили. Он ловил их и... — она замолчала. — Не важно. Его отец тогда впервые выпорол его. Не помогло. Только научило лучше прятать.

Она повернулась к Эле.

— Ты не первая, девочка. До тебя были другие. Две горничные, которых он... — она снова замолчала, подбирая слова. — Которые ушли с деньгами и подпиской о неразглашении. Одна в больнице лежала месяц. Потом исчезла. Говорили, уехала к родне в Сибирь. А может, и не в Сибирь. Никто не проверял.

Эля слушала. Чашка в её руках остыла.

— Почему ты осталась?

Марта усмехнулась, одними уголками губ.

— А куда мне? Я здесь тридцать лет. Этот дом, моя жизнь. И потом, — она посмотрела на Элю долгим взглядом, — кто-то должен быть здесь. Когда приходят такие, как ты.

— Такие, как я?

— Те, кого он ломает.

Эля опустила взгляд. Комок в горле мешал говорить.

— Он меня не сломал.

— Знаю, — кивнула Марта. — Поэтому я и помогаю тебе.

Она встала, подошла к камину, старому, мраморному, с потрескавшимся от времени порталом. Его не топили, Александр считал, что Эля не заслужила тепла. Но Марта всё равно каждое утро проверяла дымоход. На всякий случай.

— Я служила в этом доме тридцать лет, — сказала она, стоя спиной к Эле. — Я знаю, как слушать. Как смотреть. Как ждать.

Она повернулась.

— Ты думаешь, я просто горничная? Полы мою, пыль вытираю, чай подаю? Нет, девочка. Я память этого дома. Я знаю каждый его угол. Каждую трещину в стене. Каждый скрип. Я знаю, где лежат старые ключи от восточного крыла. Знаю, в каком шкафу спрятаны охотничьи ружья старого хозяина, Александр про них забыл, а я помню. Знаю, как открыть винный погреб без сигнализации. Знаю, где стоит глушилка для прослушки, старая, ещё советская, но работает.

Она вернулась к столику, взяла свою чашку.

— И я знаю, как ловить сигнал.

Эля замерла.

— Что?

— Радиосигнал, — Марта говорила буднично, словно объясняла рецепт пирога. — Ты думаешь, откуда у меня та записка? — она кивнула на распечатку, которую Эля всё ещё сжимала в руке. — Александр считает меня старой дурой, которая только и умеет, что чай разносить. Он не знает, что старая дура тридцать лет слушала разговоры его отца. А его отец был умнее. Он учил меня.

— Учил чему?

— Слушать. У него была служба безопасности, ещё та, старая, из бывших военных. Они ставили аппаратуру, учили меня пользоваться. Я должна была докладывать, если услышу что-то подозрительное. Радиочастоты, сканеры, пеленгаторы. Я всё это знаю, девочка. Пальцы уже не те, но уши всё ещё мои.

Марта достала из кармана фартука маленький наушник, старый, проводной, с потёртой изоляцией.

— Каждую ночь я сижу в своей каморке под лестницей и слушаю эфир. У меня там старая «радейка», ещё восьмидесятых годов, но перебранная, работает. Я кручу частоты и слушаю. Полиция, скорая, охранные каналы Романова, иногда военные. И неделю назад я поймала это.

Она кивнула на распечатку.

— Короткий сигнал. Не голос. Цифровой пакет. Но я узнала кодировку, старая школа, такие использовали ещё в первую чеченскую. И позывной. «Цербер». Он.

Эля смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Он в пути, девочка. Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, когда доберётся. Но он жив, и он идёт за тобой. Такие, как он, не умирают. Они возвращаются. Даже из ада. Особенно из ада.

Эля закрыла глаза.

И впервые за долгое время, за те бесконечные недели, которые слились в один сплошной тоннель боли и унижения, заплакала. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и она не вытирала их. Она забыла, какие они на вкус. Забыла, что всё ещё способна их производить. Ей казалось, что слёзы кончились навсегда. Оказалось, нет.

— Марта... — голос сорвался, переломился пополам. — Я больше не могу.

Марта подошла. Опустилась на корточки перед ней, старая женщина с больными коленями, которой каждое такое движение давалось с трудом. Взяла лицо Эли в свои сухие ладони. Пальцы у неё были шершавыми от многолетней работы с водой и моющими средствами, но прикосновение нежным, как прикосновение матери к больному ребёнку.