— Ты сильная, — сказала Марта. — Очень сильная.

— Я не сильная. Я просто жду.

— Это и есть сила.

_____

Два месяца спустя.

К концу второго месяца Эля перестала говорить.

Не потому что не могла. Могла. Просто слова потеряли смысл. Кому их говорить? Александру? Он не слушал. Ему не нужны были её слова. Ему нужно было её тело, покорное, послушное, всегда готовое. Он говорил:«Открой рот» . Она открывала. Он говорил:«Встань на колени» . Она вставала. Он говорил:«Не смотри на меня» . Она отводила взгляд.

Со слугами она не говорила, они не отвечали. С Мартой, Марта понимала без слов. Однажды она попыталась заговорить с охранником у дверей, просто спросила, который час. Он посмотрел на неё как на пустое место и отвернулся.

Она была вещью. Вещи не говорят.

Она сидела у окна целыми днями. Смотрела на сад. На голые деревья. На серое небо, декабрь в этом году был бесснежным, просто бесконечная серость, как размытая акварель. На ворон, которые садились на ветки. Она считала их. Давала им имена. Хромой, у него не было одной лапки. Толстяк, он был крупнее остальных. Маленькая Леди, та, что сидела особняком и чистила перья. Она разговаривала с ними мысленно. Они были её единственными собеседниками.

Александр заметил её молчание. Сначала его это забавляло.

— Что, язык проглотила? Хорошо. Так даже лучше. Женщина должна быть тихой. В спальне особенно.

Потом его это начало злить. Ему нужна была реакция. Страх в глазах. Дрожь в теле. А она не давала ему этого. Она была пустой. Как кукла.

— Ответь мне, — сказал он однажды. — Я сказал, ответь.

Она молчала. Смотрела в окно. Толстяк сидел на ветке и чистил перья. Ему было всё равно.

Он схватил её за плечо. Рванул на себя. Она упала со стула, ударилась коленом о пол. Больно. Но она не показала.

— Ты будешь говорить, когда я приказываю!

Она посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни ненависти. Ничего. Пустота. Та самая пустота, которую позже увидит Герман на фотографиях.

— Говори!

Она молчала.

Он ударил её. Открытой ладонью по лицу, хлёстко, звонко. Голова дёрнулась в сторону. Из носа потекла кровь. Она не вытерла её. Просто стояла и смотрела на него пустыми глазами.

— Говори! — он ударил снова. Второй раз. Третий. Она упала. Он пнул её ногой в живот. Она свернулась клубком на полу, маленькая девочка внутри, и начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Когда она досчитает до ста, всё закончится.

Он бил её долго. Методично. Не в лицо, в тело. По рёбрам. По спине. По ногам. Она не кричала. Она не плакала. Она считала.

Когда он устал, он сел в кресло. Закурил. Посмотрел на неё, скорченную на полу, с кровью на губе, с синяками, которые уже наливались на боках.

— Ты сломана, — сказал он. — А я хотел живую. Живую и тёплую. А получил бракованный товар.

Он затушил сигарету в пепельнице. Встал. Подошёл к ней. Наклонился. Взял за волосы, приподнял голову.

— Но ничего. Я починю тебя. Или добью. Посмотрим.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка.

Она лежала на полу. Холодный паркет. Кровь из носа капала на дерево. Она смотрела на капли, красные, круглые, и думала о том, что они похожи на розовые лепестки. Те самые, с первой ночи.

Когда она смогла встать, она подползла к стене. Отодвинула половицу. Достала записку. Старую, затрёпанную, с выцветшими буквами:«Жди. Я приду» . И фотографию, ту самую, с двумя словами на обороте.

Она прижала записку к разбитым губам. Бумага пахла пылью и временем. Но где-то глубоко, за этими запахами, ей чудился другой, запах металла, запах кожи, запах его рук.

Ты жив. Я знаю. Ты жив.

_____

Три месяца спустя. Ночь.

Девяносто три дня. Девяносто три ночи. Она считала их все.

К концу третьего месяца Эля весила сорок пять килограммов. У неё не было сил стоять больше десяти минут. Она ела через силу, Марта приносила еду и умоляла её поесть. Она ела. Две ложки супа. Кусочек хлеба. Глоток чая. Этого хватало, чтобы не умереть.

Александр приходил реже. Он терял интерес. Она больше не была новинкой. Она была сломанной игрушкой, которая не плачет, не кричит, не сопротивляется. Скучно.

В последний раз он пришёл неделю назад. Он не бил её. Просто взял то, что хотел, молча, быстро, без слов. Когда закончил, встал и сказал:

— Ты пустышка. Твой дядя меня обманул. Продал бракованный товар по цене хорошего. Я этого так не оставлю.

Он ушёл. Она лежала и смотрела в потолок. Ей было всё равно. Она почти ничего не чувствовала. Даже боль стала привычной. Фоновой. Как шум дождя за окном.

_____

Сегодня он не пришёл. Сегодня был один из тех редких вечеров, когда она была одна. Она сидела у окна. Смотрела на дождь. Ворон не было, они прятались.

Марта пришла с чаем. Поставила поднос. Села рядом.

— Есть новости, — сказала она тихо.

Эля повернула голову. Медленно. Как механическая кукла, у которой заржавели шарниры.

— Какие?

— Он выбрался.

Два слова. Всего два. Но Эля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, что она считала мёртвым.

— Откуда ты знаешь?

— Мне передали. Надёжные люди, — Марта взяла её за руку. — Твой цербер выбрался из ямы. Он жив. И он идёт за тобой.

Эля закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, первые за два месяца. Она уже думала, что разучилась плакать. Оказывается, нет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. Ты должна продержаться ещё немного. Ты сможешь?

Эля открыла глаза. Посмотрела на дождь за окном. На серое небо. На голые ветви.

— Смогу.

Марта кивнула. Встала. Пошла к двери.

— Марта.

— Да?

— Спасибо.

Старая горничная улыбнулась, впервые за три месяца. И вышла.

Эля осталась одна. Она смотрела на дождь и повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Герман. Герман. Герман.

Где-то далеко, на окраине города, в цокольной квартире с прокуренными стенами, человек со шрамами на лице стоял у окна и смотрел на тот же дождь. Четвёртая ночь ломки осталась позади. Он выжил.

Завтра он выдвигался.

Завтра он возвращался за ней.

Глава 6. Марта

Марта приходит вечером.

Эля слышит её шаги за дверью, осторожные, чуть шаркающие, с ритмом, который она выучила за три месяца лучше, чем бой часов в гостиной. Шаги Марты отличались от всего, что звучало в этом доме. Александр ходил размашисто, уверенно, хозяин, попирающий свою землю. Охрана тяжело, с металлическим отзвуком оружия. Прислуга бесшумно, приученная быть невидимой.

А Марта ходила так, будто каждый шаг, маленький акт неповиновения. Не быстро, не медленно. С достоинством.

Дверь открылась. Марта вошла с подносом, чайник, две чашки, тарелка с сухим печеньем. Эля не ела почти ничего последние дни, и Марта знала это. Знала и всё равно приносила, методично, терпеливо, как кормят умирающую птицу, которая, может быть, клюнет, а может, и нет.

— Добрый вечер, девочка, — сказала Марта, ставя поднос на столик у окна.

И тогда Эля увидела её лицо.

Синяк расплывался от скулы к подбородку, свежий, багрово-синий, с жёлтым ободком по краям. Кожа вокруг была припухшей, глаз заплыл, но Марта смотрела на Элю как обычно, ясно и прямо, словно не замечая боли.

Эля почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце, сердце она научилась запирать глубоко, туда, где его не достать ни Александру, ни его рукам, ни его словам. Оборвалось что-то другое, чувство, что её страдания касаются только её. Оказалось, нет. Оказалось, у боли есть радиус поражения.

— Марта... — она встала с кровати. — Что он с тобой сделал?

Марта отмахнулась, привычно, как от мухи.

— Ничего такого, чего не случалось раньше. Не бери в голову.

Но Эля уже подошла. Уже протянула руку и замерла, не смея коснуться чужого синяка. Пальцы дрожали в воздухе.

— Это из-за записки.

Это был не вопрос.

Марта помолчала. Потом вздохнула, не жалобно, не тяжело, а так, как вздыхают перед тем, как рассказать что-то, что и так понятно.