Я смотрю на верхушку здания, на покрытые снегом карнизы, на обледенелую и шаткую пожарную лестницу. Вздыхаю. — Ты мог погибнуть.

— Я бывал в переделках и похуже. — Он разворачивает меня, смотрит в глаза, потом притягивает и крепко целует. — Разбуди, если понадоблюсь.

Я ничего не говорю — жду, когда он заснёт, потом поворачиваюсь к окну, через которое забиралась с Анной во сне. Я снова вижу её — она машет, улыбается, манит присоединиться, — и сама не понимаю, как, — но вот уже стою перед окном. Оно не заколочено, как обещал Даниэль. Оно открыто, и снег тает на испачканном деревянном полу внутри.

Я забираюсь внутрь, осторожно иду через пустую комнату и толкаю расщеплённую дверь.

Голоса шепчут ко мне из тёмных углов. Тени колышутся и качаются на стенах. Все двери открыты, и люди бродят по коридорам — как призрачные фантомы. Одежда у них грязная и рваная. Никто не смотрит в мою сторону, пока они дрейфуют от порога к порогу в тишине. Позади меня — шаги. Я бросаюсь вверх по лестнице. Задыхаясь, прислоняюсь к перилам — в оцепенении смотрю на мужчину, распростёртого на площадке. Кровь сочится у него изо рта.

Поднимаюсь ещё на пролёт. Мужчина и женщина лежат у подножия лестницы. Он медленно взбирается на неё — задирает платье до талии и раскачивается взад-вперёд. Женщина смотрит прямо перед собой — рот приоткрыт, глаза остекленели.

Я медленно отступаю — пока не вхожу в комнату. Здесь очень холодно. В руках у меня несколько бумажных пакетов, но я не помню, когда их взяла. И тут понимаю — снова сплю.

Мохо ДеКанн сидит за столом. Перед ним — блюдо и огромные столовые приборы, сваленные рядом.

— Что это за место?

Он жестом показывает на стол, и, хотя не хочу, — послушно подхожу и подаю ему пакеты.

— Плохой район, — говорит он, злобно усмехаясь, — разрывает коричневую бумагу. Вытаскивает контейнеры, жадно кладёт рис и курицу в рот. Через секунду останавливается, роется в коробках, пока не находит то, что ищет, — осторожно вытаскивает и нежно кладёт на тарелку. Сердце — человеческое, всё ещё бьющееся. Он засыпает его рисом. — Здесь когда-то был публичный дом. Когда девочки стары становились — я отводил их в гарлемскую церковь и предлагал их — за ту или иную безделушку. Мало что получишь за подержанный товар, но это всё равно человеческие души — вполне годятся для некоторых нужд.

Он продолжает мешать еду, и я вижу, как бьётся сердце — рис и кровь выплёскиваются на стол. Мохо смеётся. Это отвратительный звук. — Здесь много всякого происходило в семидесятые. Наркота, всякое такое. В восьмидесятые здесь была странная секта. — Он прикладывает палец к подбородку. — Люди здесь умирают постоянно. Плохое место. — Он чмокает губами. — Моя семья всё ещё владеет этой крысиной норой — родственники где-то в другом месте города, а может, во Флориде — забыл. Даниэль ошибается. Некоторые члены семьи живы. У них строгие инструкции — никогда не открывать верхние этажи.

— В коридоре были люди, занимавшиеся сексом. Женщина — она выглядела…

— Да, она точно выглядела. — Кровь капает у него с подбородка, пятнает зубы. — Ешь что-нибудь.

Хочу отступить — но не могу.

— Мы оба знаем, зачем ты пришла. Немного повеселиться с ДеКанном — и потом вернёшь моё.

— Так ты добрался до сестры? Ты тоже был в её снах?

Чёрная птица садится за окном, клюёт в заснеженное стекло — как будто отвечает за него, — потом улетает. Кровь размазана по стеклу.

ДеКанн тянется, касается моей руки. Плоть горячая, живая. — Ложись. — От него несёт старым потом, гниющими городскими переулками и чем-то неописуемым и злым.

— Лучше сдохну.

— О, ты сдохнешь, Джина. Точно сдохнешь.

— Это всего лишь… я сплю, это всего лишь сон. Ты не можешь причинить мне вред.

Он причмокивает. — Одна грустная и одинокая девчонка прошла по переулку несколько ночей назад. Её пырнул наркоман. Я видел всё. Теперь она на пятом этаже. Только она уже не одинокая. — Его пальцы ползут с моей руки на предплечье, обвиваются вокруг локтя. Когда он разжимает — красное пятно остаётся на предплечье. — Мёртвым и проклятым надо куда-то идти. Это одно из мест, куда они приходят, когда понимают, что надежды нет. Это не прекращается — они приходят и приходят, и время их поглощает.

Наконец способная двигаться — я вырываюсь из комнаты. В коридоре выстроились люди. В собирающихся тенях они не выглядят как люди. Лица слишком белые, тела деформированы. Бездомные кошки вьются вокруг их жердеобразных ног.

Мёртвые гости наклоняются, гладят кошек и улыбаются — гортанное рычание заполняет коридор.

— Джина, — зовут они, тянутся ко мне, пока я прохожу.

На площадке ждут ещё — демонические рожи скалятся, удлинённые пальцы жгут плоть.

Из толпы выступает женщина и целует меня. — Я могу заниматься с тобой любовью, — шепчет она, — это ведь то, что тебе нужно? — Половина лица у неё отсутствует, пальцы левой руки срезаны. Правая рука болтается на тонких жилах плоти. — Меня зовут Белла. Я была чем-то похожа на тебя — могу…

Я шатаюсь и продолжаю бежать.

Из центра толпы выступает тощий чёрный мужчина с дредами, библией в руке. Рот разъезжается в широкой беззубой улыбке. — Теперь тебя никто не спасёт.

Я зажмуриваюсь, прикладываю руки к голове и закрываю уши. — Отойдите!

В руках у меня книга. Она открыта на странице с красивым цветистым почерком, и в голове у меня звучит голос Анны. — Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын. Вырви сердце и…

— Хорошая книга? — Даниэль снова не спит — стоит передо мной и улыбается. — Выглядит старой.

Я оглядываюсь. Я тоже проснулась — сны и их демоны исчезли. — Интересная, — говорю ему.

Он берёт книгу у меня из рук, кладёт на подоконник, потом поднимает меня с места и целует. — Жаль, что всё не по-другому.

— Когда-нибудь, — говорю тихо, — может, так и будет.

Я устраиваюсь в тепле его объятий и желаю, чтобы кончился шторм и посланные им сны.

Вдруг я думаю о Дэйве Сузе — каким он был при жизни, как он изводил меня, как прошлой весной добился увольнения моей подруги. Люди говорили — он не позвонил в скорую, когда отец пожаловался на боли в груди во время совместной охотничьей поездки несколько лет назад. Дал старику умереть — потом унаследовал все деньги. Никто ничего не мог доказать, но полиция подозревала. Думаю о словах Анны: Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын.

В моём мысленном взоре мелькает видение — женщина верхом на теле Дэйва, вырезает ему сердце большим искусно украшенным кинжалом. Когда женщина останавливается и оглядывается через плечо, я понимаю — смотрю на себя.

Даниэль вздыхает и разжимает объятия. Я не могу сказать с уверенностью — потому ли, что он каким-то образом увидел ужасные тёмные вещи, заполняющие мой разум, или те же демоны теперь мучают его тоже.

26

— Мне приснилась бабушка, — тихо говорит Даниэль. — Этот сон часто повторяется. Она стоит в спальне в старом доме, где жила, — вокруг неё странные куклы, которых она делала сама: с иглами и амулетами в них. Книги разложены на кровати, и она плачет — говорит, что всегда со мной, всегда рядом душой. За ней — ещё одна женщина, и — трудно объяснить — но как будто я её знаю, — и при этом не знаю.

— Анна, её зовут Анна, — говорю я ему. — Её фото в той книге. Она — мать Мохо.

Глаза у Даниэля расширяются. — Она именно так назвалась во сне. — Он машет рукой — как я уже много раз видела, когда он решает что-то отвергнуть. — Совпадение, — говорит он и вытаскивает мобильный. — Нам нужно оставаться рациональными. — Он набирает номер и внезапно улыбается. — Блядь, прошло — звонит.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь снимет трубку. — Я скрещиваю пальцы — как делала в детстве, для верности.

Даниэль прикрывает левое ухо ладонью, прижимает телефон плотнее к другому. Он отходит от меня в коридор — наверное, ищет лучший сигнал. Слышу, как он рассказывает кому-то, что здесь произошло. Слышу слова «криминалистика» и «убийства».