– Понятия не имею, Марти, – пробормотал Грим. – Ты-то в порядке? Паршиво выглядишь.

– Я не слишком хорошо себя чувствую. Похоже, лихорадит.

– Где Мэзерс, чтоб его?

– А ты не в курсе?

– А что еще стряслось?

– Мэзерс покончил с собой.

В любых других обстоятельствах Грим затрубил бы в рог и совершил торжественное шествие через горы и долины, дабы разнести благую весть о смерти Мэзерса, но сейчас его охватили другие мысли.

Похоже, Блэк Спринг действительно превратится в пекло, раз уж старый хорек улизнул от них.

Глава Совета, по крайней мере, мог усмирить горожан.

Сейчас то же самое пытался сделать священник, который топтался на мощеной площади перед церковью. К сожалению, гул толпы заглушал его слабый голос.

Когда Грим поднялся на церковные ступени, чтобы сменить священника, тот посмотрел на него с благодарностью.

– Эй, люди! Прошу вас! – крикнул Грим. – Успокойтесь!

– Заткнись, Грим! – огрызнулся кто-то в толпе, не переставая плакать, что весьма озадачило Грима. – Ее глаза открыты! От твоих речей нет никакого прока!

Горожане согласно закивали головами, и в мгновение ока толпа превратилась в сплошную массу разъяренных лиц и поднятых вверх кулаков. Они не выкрикивали лозунги, в общем гвалте оказалось сложно распознать отдельные реплики, но интонация была очевидна. Гнев и возмущение. Воцерковленные, неверующие и просто отчаявшиеся люди объединили силы – и теперь они засыпали друг друга вопросами.

– Где она?

– Что она собирается делать?

– Что с нами будет?

– Мы американцы! Мы имеем право знать!

– Почему никто не пришел к нам на помощь?

– Неужто Мэзерс струсил и наложил на себя руки?

– А что с нашими родными, которые были вне города? Где они?

Через некоторое время площадь стала слишком тесна для этого сонма заблудших душ. Обитатели Блэк Спринг принялись толкаться, пихаться и протискиваться вперед или назад, будто желая оказаться рядом со своими соседями. Потом, объединившись, они снова пытались вернуться на прежние места. В толчее некоторые теряли равновесие и падали, многие затевали драки.

Грим увидел, как молодую женщину сшибли на мостовую и какой-то толстяк сразу наступил ей ботинком на лицо, сломав ей челюсть.

Они спятили, подумал Грим, а самое худшее – впереди.

А ведь еще вчера они были самыми обычными, ничем не примечательными людьми – мягкими в обхождении американцами двадцать первого века.

– Жертвоприношение! – рявкнул Джон Бланшар с воодушевлением умалишенного. – Мы должны принести кровавую жертву! Пусть пострадает тот, кто обрек нас на это! Привести его сюда! Побить его камнями!

Толпа ликующе взревела.

– Угомонитесь! – закричал Грим, но лишь несколько человек обернулось, услышав его возглас. – Мы делаем все, что в наших силах, и стараемся контролировать ситуацию! Нам нельзя потерять человеческое достоинство! Связь не работает, и мы намерены сообщать обо всех изменениях прямо здесь на площади, каждые три часа… эй, вы!..

– Скажи нам правду! – завопил кто-то. – Кто открыл ей глаза?

– Ага, кто на это осмелился?!

– Убить его!

– Растерзать живьем!

Грим запаниковал. Ему не совладать с таким напором. Грим сейчас один, а народ не собирается ему подчиняться. Трагедия неизбежна.

У витрины мясной лавки Гризельды толпа отхлынула. Мамаша Хольст и ее сын показались на крыльце и остолбенели при виде скопления людей.

Джейдон испуганно попятился.

Что-то сейчас будет, пронеслось у Грима в голове.

Он был прав. Толпа, оказавшаяся лицом к лицу с осужденными еретиками Блэк Спринг, приумолкла. Люди в замешательстве взирали на Гризельду и Джейдона. Наступила тишина.

Гризельда и раньше совершала жертвоприношения и потому быстро почуяла, что скоро наступит час расплаты. Воспользовавшись удобным моментом, она юркнула в лавку и захлопнула дверь.

– Вот он! – воскликнул кто-то, показывая настольной лампой на Джейдона.

– Верно!

Толпа вновь загудела. Все были уверены, что виновник их бедствий нашелся. Кто же еще мог открыть глаза Катерине, как не этот уродец, который побивал ведьму камнями, понес справедливое наказание, после чего был отпущен на их милость, но опять взялся за свое? Значит, он решил отомстить им? Нет, он не выкрутится!

И люди впали в бешеную ярость. Вскоре тридцать или сорок человек, став полукругом, начали надвигаться на злодея, сжимая кулаки.

Сперва Джейдон обескураженно смотрел на уродливые физиономии горожан. Затем он очнулся, повернулся к запертой двери и дернул ручку на себя…

О чем он думал в последние мгновения своей жизни? Какие мысли мелькали в его сознании, когда он молотил по стеклу, через которое смотрели непроницаемые глаза его матери? Когда он увидел свое отражение – и отражение надвигающейся одержимой толпы?

А все окончательно потеряли рассудок. Горожане бросились на Джейдона и понесли его на руках, будто дикари, поймавшие добычу. Перед процессией расступались в стороны.

Джейдон заорал во все горло, а обитатели проклятого города уже принялись рвать его одежду и дергать за ноги и за волосы. Вскоре он упал, и тогда они накинулись на него, подобно волчьей стае. Они впивались в него пальцами, втыкали в него ножи и били молотками.

Потеряв всякую надежду и способность сопротивляться, Грим рухнул на бетонные ступени, и его вырвало.

Глубина злобы его сограждан оказалась выше его понимания. Ему хотелось сбежать как можно дальше, отрешиться от всего человеческого в себе, поскольку если это и есть люди, то он не хотел быть одним из них. Грим погрузился в глубь своего затуманенного сознания. Теперь он хотел жалеть лишь самого себя. Его душили рыдания, во рту стоял горький привкус желчи.

Время замедлило свой ход.

Наконец, спустя, наверное, целую вечность, громыхнул выстрел. Звук, эхом отразившийся от стен домов. Грим вздрогнул – как и все остальные.

Он поднялся, вытирая лицо. Посмотрел на ошарашенную толпу. Значит, у меня с ними все-таки есть что-то общее, тупо подумал он.

Неподалеку от места расправы стоял Марти Келлер – с пистолетом тридцатого калибра. Его руки дрожали, глаза блестели.

Горожане уставились на Марти.

С их пальцев капала кровь, их щеки заливал пот, но огонь в них вдруг угас.

Мальчишка взял служебную пушку из сейфа, догадался Грим.

Он был готов расцеловать Марти.

Но события вновь изменились. К площади направлялась Катерина.

По толпе пробежали испуганные и злобные шепотки.

– Вон она, вот там!

– Ведьма…

– Боже мой…

Люди отпрянули, открыв взору Грима останки Джейдона Хольста – месиво из крови и судорожно дергающихся мышц.

Но горожане уже забыли о том, что случилось минуту назад. Они повернулись в сторону своего коллективного ночного кошмара.

Грим посмотрел туда же.

Катерина ван Вайлер спокойно шествовала по Аппер Резервуар Роуд, держа за руки двоих детей в старинной одежде. Зрелище было совершенно абсурдным. Никого не страшась, никуда не спеша, она шла вперед навстречу своей пастве. Горожане впервые удостоились взгляда ее открытых глаз – и остолбенели. Ее пергаментное лицо преобразилось: мертвенные и пробитые иглой губы стали розовыми, а кожа обрела нормальный оттенок.

Людей ошеломило, что ведьма смотрела на них вполне миролюбиво. Она не прищуривалась и не гримасничала. В ее взгляде не было болезненного желания мести, которое они ожидали увидеть, – от личины ведьмы с наглухо зашитым ртом и веками не осталось и следа. Облик Катерин был поистине человечным: у нее были изящные и утонченные черты лица. И она взирала на улицы, дома и людей двадцать первого века с энтузиазмом той, кто триста пятьдесят лет провел в кромешной тьме и страдании. На ее устах блуждала легкая улыбка, а в ее взгляде не было ни капли злобы – лишь незамутненная радость.

Просто мать, гуляющая с дочерью и сыном, и вовсе не ведьма, ненавидящая всех и каждого.

Это настолько противоречило тому образу Катерины, который запечатлелся в их памяти, что людям вдруг стало очень неловко.