— Несгораемая ткань бронежилетов и огнетушители, — ответил Леонид и, подумав, прибавил, — и коробка пантенола.

* * *

Поздним вечером Кристина собралась-таки в клуб и Ник без возражений поехал с ней. Пока они переодевались, Еву ещё тянуло напроситься тоже, и в то же время — над ней висело предстоящее задание. Она никак не могла привыкнуть не относиться к каждому как к последнему. Глеб и Ник, казалось, мнили себя бессмертными. Ева знала, что и все те, кого она слышит ночами, тоже верили, что не умрут никогда.

Ева осталась сидеть в гостиной, в этот раз оставив свет тут и на кухне. Дом всегда казался живым, не пустым. Может, из-за собак и кроликов, которые шумели даже ночью. А может, от населявших его призраков. Таким же призраком сел напротив неё Глеб. Словно остальные мертвецы не верили, что кто-то продержался так долго и уже тянули его к себе, а забрать полностью ещё не хватало сил. Ева впервые подумала о том, как же страшно идти с ним вдвоём на задание.

— Так что происходит? — спросил Глеб. Теперь он напоминал психолога. Ева хотела сказать: «Ничего», но голос подвёл. Словно кто-то заговорил вместо неё:

— Тот друг, которого ты спас, ещё жив?

— Я не знаю, — признался Глеб.

— А если бы был жив и вы встретились так, чтобы он знал, что это ты? И он бы сказал, что ты зря ради него убивал? Что не стоило оно того? — Ева усмехнулась, как ей казалось зловеще, на самом деле нервно и криво.

— Но я ведь и не то чтобы ради него убивал, — попытался Глеб, ничуть не смущаясь темы.

— А то стал бы ты без него в отца стрелять?

Глеб кивнул, легко соглашаясь:

— Не стал бы. Это довольно инфантильно, винить в своих поступках других. Меня никто не заставлял. Это был мой выбор — стрелять. Мой выбор убивать. Я бы сказал Киру, что он не виноват. Ни в том, что я защищал его. Ни в том, кем я стал. Я уже был этим, Кир тут не при чём.

— Я никого и не виню, — Ева успокоилась, убрала отросшие волосы за ухо. Когда она только начинала в Чертях, стрижка была ассиметричной, кончики волос с одной стороны доставали до виска, с другой до подбородка. Сейчас у неё была равномерная стрижка, короткое каре.

— А себя? — спросил Глеб. Ева болезненно поморщилась.

— Тебе хорошо. Ты можешь не видеться с другом.

— Твой парень приходил поговорить, — понял Глеб. — Ева, послушай…

— Нет уж, давай ты в это лезть не будешь, — оборвала резко Ева, забралась на диван с ногами. Белым пятном от лестницы в кухню шла кошка, задержала взгляд на говоривших, но решила не вмешиваться. Или что еда предпочтительнее. — Со мной всё в порядке, ясно?

— Не похоже.

— Я догадывалась, что поступаю неправильно. По его мировоззрению. Просто у меня в голове будто боевые действия шли. Знаешь… это ощущение, когда жить не можешь с знанием, что за него никого не наказали?.. Глеб, ты вообще хоть раз пожалел, что убил отца?

Глеб только кивнул, чтобы не перебивать. Ей нужно было выговориться.

— Я не жалела. Для меня он и человеком не был… Я знала, что Денис бы не одобрил, но… но я не думала, что он сможет меня осуждать. Оттуда, бл**ь.

Ева закрыла ладонью нижнюю часть лица, как маской, отвернулась. Её сейчас бесил Глеб, такой понимающий и правильный. Она не знала, какой реакции хотела от него, начиная рассказывать.

— Иногда мне не хватает отца, — признался Глеб. — Он во многом был не прав. Но… Вряд ли я стал бы таким, если бы не его участие. Посмотри на меня. Интеллигентный и сдержанный. Ты смеялась, когда я сказал, кто мои родители. Но это тоже сделал отец. Он не причинял мне специально зла, а я убил его. Может быть, Кира убили, как только кончилось расследование. Но именно в тот момент я должен был стрелять. Того человека… прости, не помню имени твоего парня. Так вот, его было уже не спасти. Ты спасала себя. Но, если тебе станет легче, я рад, что ты спасла. Конечно, Черти часто менялись при мне, но мне совсем не всё равно, кто мог бы сидеть напротив.

— Так я бы не умерла, если б забила, — снова попыталась усмехнуться Ева, и в этот раз получилось почти не надломлено. Глеб смотрел так, словно она и сама всё осознавала, и знала, что он понимает.

— Леонид, по сути, спасает не нас. Он спасает это чувство в нас, — осторожно продолжил Глеб. — Чувство собственного достоинства. Что наше спокойствие стоило человеческих жизней. Ты представляешь того человека на месте всех, кого убиваешь? Чтобы ненавидеть их?

— Нет. Ты, конечно, удивишься, но, чтобы ненавидеть людей, мне не нужно кого-то вместо них представлять. Я и раньше с этим прекрасно справлялась.

— А я первое время на месте каждого авторитета видел отца. Потом прошло… а потом это задание с охотником на проституток, — Глеб вздохнул, снял очки и помассировал переносицу. — К этому не привыкаешь. И чувства не стираются со временем. И рутиной это никогда не станет. И мы послушным оружием никогда не будем. Но моё приглашение всё ещё в силе. Если что-то ещё будет волновать — приходи, говори. А сейчас… твоя очередь кормить собак. Скоро ночь, а ты к ним так и не ходила.

Ева поспешно поднялась, словно провинившийся работник, быстро отправилась на кухню за кормом.

Первое время собаки относились к ней как к чужой, но еда подкупила и их. Ева сейчас могла кормить их с рук. Собаки были самые разные — средних размеров лайки, небольшие дворняжки, похожие на терьеров. Некоторым находили хозяев, но в дом за ними никто не приходил. Кто-нибудь просто увозил собак в город. Место тут было чем-то вроде частного собачьего приюта — взамен пристроенной собаки Леонид привозил новую. Ева даже не успевала к ним привыкнуть, достаточно долго тут был только старый дворовый чёрный пёс в последней клетке. Самый спокойный из всех, уставший от улицы, с бельмом на одном глазу, он, кажется, думал, что это — собачий рай. Что после такой жизни заслужил всё это.

У Евы не было ни собак, ни кошек. Пару раз она возила в город собак из этого «приюта» и каждый раз думала о том, что они покидали этот ад, уходили в любящую семью.

Они делали для собак то, чего не смогли сделать для Тимура.

* * *

Он не заметил, как стемнело. Ладно бы только на улице — в квартире тоже воцарился полумрак, только два монитора светили в комнате. Один — рабочего ноутбука перед ним, на экране которого шли непонятные обывателям коды, складывающиеся на второй половине экрана в картину сайта. На втором, более старом, ноутбуке, который стоял в паре метров от него, был включён ютуб. Предсказуемо по телевизору обвиняли во всём зачинщиков протеста, самих протестующих и прокручивали, как фильмы ужасов, самые впечатляющие моменты с того ада, что начался после брошенного файера. Чего он не ожидал, так это того, что люди, которых он всегда слушал, теперь наперебой будут обвинять его. Обвинять того, кто поджог полицейских. Его, и это после того, как те же полицейские стали стрелять в безоружную толпу. После всех тех видео с избитыми, всех рассказов о том, что происходило в автозаках ещё до того, как арестованных успевали довести до участка. О тех ранах, что списывались на сопротивление. После того, как полиция не выдала ни одного из тех, кто бил, убивал, стрелял. После всего этого люди смели обвинять его в отсутствии гуманности.

Первые несколько дней он не мог работать, не мог смотреть видео. Сказался на работе запившим и попросил пару дней прийти в себя. Кажется, ему даже не поверили. Да, он был оглушён страхом, но больше страхом за то, что смог сделать он, сам. Своими руками. Он до сих пор помнил крики. Странно, но в тот самый момент не было почти ничего — только небольшая дрожь в руках. Он не запаниковал и смог уйти оттуда вполне спокойно, как планировал. Обошёл оцепление, смог переодеться в начавшемся беспорядке. Успел скинуть в мусорку засветившиеся вещи. Он вёл себя так, будто сто раз это проделывал, словно он был профессионалом, а не они. Он гордился собой, адреналин кружил голову. Потом вернулся в пустой дом, включил в прихожей свет. Раздеваясь, достал телефон и нашёл видео со своим броском — его уже залили. Первой мыслью было: «Да я тут совсем на себя не похож. Вон какой здоровый парень, плечи широкие. На вид под тридцатку, прям дяденька».